Конверт лежал на холодильнике. Белый, плотный, с логотипом туристического агентства – пальма, закатное солнце, волна тремя синими линиями. Я поставила сумку с продуктами прямо в коридоре, не разуваясь, подошла и взяла его. Внутри хрустнула бумага. Ваучер. Два имени: моё и ещё одно – Вера Антоновна Колесникова. Даты: с десятого по двадцать первое июля. Отель, Анапа, двухместный номер, завтрак включён.
Я перевернула конверт. На обороте рукой матери: 'Доченька, с днём рождения! Отдыхай наконец. Позвони!'
Тридцать четыре года. Поздравляю, Наташа.
Я положила конверт обратно и начала разбирать пакеты. Кефир – в дверцу холодильника, яйца – в лоток на второй полке, хлеб – в хлебницу на столешнице. Руки делали привычную работу, а в голове крутилось: Вера Антоновна Колесникова. Тётя Вера. Подруга матери ещё с училища, вместе работали на швейной фабрике, пока её не закрыли в девяностые. Потом вместе ходили в бассейн, вместе на дачу к общим знакомым, вместе в поликлинику – давление мерить. Последние лет десять – не разлей вода.
Я не была на море двенадцать лет. Если честно – вообще нигде не была. Отпуск за отпуском брала деньгами: ипотека, машина старая и постоянно просит ремонта, да и после развода осталась одна и привыкла рассчитывать только на себя. Куда ехать одной? Сидеть в кафе под зонтиком с книжкой, пока вокруг ходят пары и семьи с детьми? Спасибо, я лучше на балконе.
Но мать, видимо, решила, что хватит. Накопила, нашла тур, оплатила. С одной поправкой.
Телефон зазвонил минут через семь. Я как раз домыла помидоры и выкладывала их на полотенце.
– Натусь, получила?
Голос у мамы был довольный, с теми высокими нотками, которые появляются, когда она уже распланировала всё на три шага вперёд и ждёт только моего 'спасибо'.
– Получила, мам. Только...
– Ты не думай, деньги я из своих взяла, с накоплений. Ты ипотеку тянешь, какая тебе путёвка. А мне что? Мне много не надо, пенсия нормальная, да и работала я всю жизнь. Ты моя дочь, я хочу тебя порадовать.
– Мам, а почему с тётей Верой?
Пауза. Секунды три. Потом – энергичный выдох, как будто она объясняет очевидное:
– А как ты себе представляешь? Одна поедешь? Там море, солнце, чужие люди. А вдруг что случится? Голова закружится, давление, мало ли. Вера Антоновна – человек опытный, она тебя присмотрит. Она, между прочим, согласилась, у неё свои планы были.
– Мам, мне тридцать четыре года. Я не ребёнок.
– Наташ, я не говорю, что ты ребёнок. Но одной женщине на курорте... Ну как-то... Неправильно это. Ты замуж не вышла, всё одна да одна. А там, глядишь, Вера Антоновна с кем познакомит, у неё связи, она в том пансионате уже третий раз.
Связи. Я чуть не рассмеялась. Связи Веры Антоновны – это бывшие коллеги с фабрики и соседка по даче, которая торгует рассадой. Какие у неё могут быть 'связи' на курорте? Разве что с массажисткой из спа-салона.
– Мам, спасибо большое, правда. Но я не хочу ехать с Верой Антоновной. Это мой отпуск, я хочу отдохнуть, а не...
– А не что? – голос стал ниже, громче. Я услышала, как на том конце включили воду – мама мыла посуду или набирала чайник. Шум из крана, знакомый с детства. – Ты неблагодарная, Наталья. Я несколько месяцев откладывала, выбирала отель, договаривалась. Вера Антоновна пошла навстречу, согласилась составить тебе компанию. А ты нос воротишь. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?
– Мам, никто не просил...
– Конечно, не просила! Ты вообще ничего не просишь, сидишь в своей квартире как сыч, только работа – дом – работа. Я на тебя смотреть не могу! Тебе отдохнуть надо, на людей поглядеть. А одной нельзя. Я сказала – нельзя, значит, нельзя.
Я молча смотрела на помидоры. Капли воды на красной кожице блестели под лампой. Тишина затянулась.
– Ладно, – сказала я наконец. – Я подумаю.
– Вот и подумай. Только недолго. Вылет десятого, до десятого ещё две недели, но чемодан собери заранее. Я тебе список пришлю, что брать.
И она положила трубку первой.
Я живу одна. Двухкомнатная квартира на седьмом этаже панельного дома, купленная шесть лет назад в ипотеку. Мы с бывшим мужем брали её вместе, но через два года развелись. Я выплатила ему долю – взяла кредит, отдала сразу, а потом три года затягивала пояса, чтобы закрыть основной долг. Сейчас ипотека ещё висит, но уже не давит так, как раньше. Квартира моя. Только моя. Я сама выбирала обои, сама собирала кухню из недорогих модулей, сама вешала карнизы. У меня было тихо, чисто и пусто.
Я работаю в банке, в отделе взыскания просроченной задолженности. Звоню людям и напоминаю о платежах. Учусь не принимать на свой счёт, когда на том конце кричат. За десять лет привыкла.
Вечером я позвонила Лере. Лера – моя школьная подруга, работает учителем начальных классов, замужем второй раз. Двое детей от первого брака и общая дочка со вторым мужем. Мы дружим с седьмого класса.
– Лер, прикинь, мама подарила путёвку на море.
– Ого! Здорово! Куда?
– В Анапу. На одиннадцать дней. Отель, завтраки.
– Супер! А когда едешь?
– С десятого июля.
– Ну и отлично! – Лера говорила и одновременно, судя по звукам, раскладывала бельё: хлопали дверцы шкафа, шуршали пододеяльники. – А что голос такой смурной? Деньги нужны на дорогу?
– Да нет. Там другое. Мама купила путёвку на двоих. Я и тётя Вера.
– Какая тётя Вера?
– Подруга матери. Вера Антоновна. Ты её, может, помнишь – она у нас на выпускном была, в синем платье с люрексом.
Пауза. Шуршание прекратилось.
– Погоди. Ты хочешь сказать, что ты, взрослая женщина, должна ехать на море с какой-то маминой подругой, чтобы она тебя... пасла?
– Примерно так.
– Наташ, это шутка?
– Нет. Мама сказала, что одной мне нельзя. И что Вера Антоновна согласилась 'присмотреть'.
Лера молчала секунд десять. Потом выдала – тихо и медленно:
– Меня бы это потрясло. Честно. Слушай, просто откажись. Ну подарок. Ну спасибо. Не хочешь – не езжай. Что она сделает?
– Она уже сказала, что я неблагодарная.
– Ну так пусть говорит. Ты взрослый человек. Ты ипотеку платишь, работаешь, живёшь одна. Какая 'неблагодарная'? За что? За то, что она тебя решила контролировать?
Я откинулась на спинку дивана. Лера всегда рубила правду. Подарок с приложением в виде Веры Антоновны. Как будто мне не тридцать четыре, а двенадцать, и меня отправляют в лагерь под присмотром вожатой.
– Она потратила деньги, Лер. Немалые. Я не могу просто не поехать.
– Тогда отдай ей деньги и не едь. Или поезжай одна.
– У неё ваучер на два имени. Одна не получится.
– Так купи свою путёвку.
– Купить свою... – я задумалась. У меня были накопления. Небольшие, но были – на чёрный день. Я откладывала на замену окон, старые деревянные рамы пропускали ветер. Но окна могли подождать.
– Наташ, ты пойми, – Лера заговорила быстрее, как всегда, когда волновалась. – Если ты сейчас поедешь с этой Верой Антоновной, ты всю жизнь будешь помнить этот отпуск как кошмар. Она будет командовать, указывать, куда идти, что есть, с кем разговаривать. Ты не отдохнёшь. Ты вернёшься выжатая и ещё будешь должна матери за 'заботу'. Оно тебе надо?
– Не надо.
– Вот и думай.
Я положила трубку и долго сидела, глядя в потолок. Слова Леры крутились в голове: 'Купи свою путёвку'. Это было решение – простое и страшное одновременно. Потом села за ноутбук. Открыла сайт того же турагентства. Нашла отель. Номер на одного – стандартный, без излишеств. Даты: с десятого по двадцать первое июля. Цена... Я открыла свой банковский счёт. Сумма сходилась – но впритык. Если купить сейчас, накопления на окна уйдут полностью. Окна, конечно, не убегут. А вот отпуск – реален.
На следующий день мама позвонила снова. На этот раз – с практическими указаниями:
– Натусь, я с Верой Антоновной поговорила. Она уже план составила. Там рядом какое-то озеро с лечебными грязями, надо обязательно съездить. И ещё дельфинарий, и крепость турецкая. Вера Антоновна запишет вас на экскурсии, она уже узнала, где контора. Ты рада?
– Мам, я вообще-то хотела просто на пляже лежать.
– Наташа, ну что ты как маленькая! Лежать на пляже – это скучно. Надо развиваться, смотреть, узнавать. Ты всю жизнь в своём банке сидишь, света белого не видишь. А тут такой шанс! Вера Антоновна говорит, там ещё винный завод рядом, но это она, наверное, не будет...
Меня передёрнуло. Мать и Вера Антоновна уже всё решили за меня. Уже составили план. Уже расписали, куда я пойду и что буду смотреть. А меня даже не спросили.
– Мам, а можно я сама решу, куда мне ехать и что делать?
– Наташа, ну что ты начинаешь? – мамин голос приобрёл те знакомые стальные нотки, которые я помнила с подросткового возраста. – Тебе подарок делают, а ты опять нос воротишь. Ты думаешь, мне легко было эти деньги собрать? Я себе во всём отказывала. Думаешь, приятно слышать вместо 'спасибо' вот это вот всё?
– Мам, я благодарна. Правда. Но я хочу отдохнуть, а не ходить строем по экскурсиям.
– А я хочу, чтобы ты была не одна! – мама почти крикнула это. – Ты понимаешь, что я ночами не сплю, думая, что ты там одна в своей квартире? Одна, без мужа, без детей. Я не вечная, Наташа. Я хочу уйти спокойно, зная, что ты устроена.
Устроена. Как будто моя жизнь не состоялась, потому что я не вышла замуж повторно и не родила.
– Мам, я не хочу продолжать этот разговор. Я сама разберусь с отпуском.
– Что значит – сама? Путёвка куплена. Вера Антоновна сумки собирает. Ты не можешь просто взять и отказаться!
– Я перезвоню.
И я снова положила трубку первой.
Вечером позвонила сама Вера Антоновна. Её голос – низкий, густой, с командными интонациями – заполнил трубку:
– Наталья, здравствуй. Это Вера Антоновна. Мама сказала, ты волнуешься. Не переживай, я всё организую. У меня есть программа. В понедельник – море и обед в столовой номер три, она самая приличная. Во вторник – экскурсия на озеро, я уже договорилась. В среду – крепость и музей. В четверг...
Я слушала и кивала трубке. Программа. Расписание. Столовая. Она говорила со мной как с практиканткой на фабрике, которую надо ввести в курс дела. Не спрашивала, хочу ли я. Не интересовалась, какие у меня планы. Просто диктовала – день за днём, час за часом.
– А в субботу у нас пляж и вечером концерт в пансионате. Там хорошая самодеятельность. Ты любишь самодеятельность?
– Не очень.
– Ну ничего, полюбишь. Главное – режим. Подъём в семь, зарядка, завтрак. На море до полудня, потом обед, потом тихий час...
Тихий час. В тридцать четыре года. В долгожданном отпуске.
– Вера Антоновна, извините, у меня второй звонок. Я перезвоню попозже.
Я не перезвонила.
На следующий день я попросила у начальника оформить отпуск с десятого июля. Он удивился: я обычно брала отпуск в ноябре или феврале, в несезон, а тут вдруг июль. Но подписал. 'Давно пора, Наталья Игоревна, а то вы совсем зелёная стали'.
Вечером я снова зашла в интернет-банк. Посмотрела на счёт. На накопительном лежала нужная сумма. Потом открыла сайт турагентства и нажала 'Забронировать'. Тот же отель, те же даты. Одноместный номер. Завтрак включён. Никаких столовых номер три, никаких тихих часов, никаких экскурсий на лечебные грязи, если я сама этого не захочу.
Бронь подтвердилась. Деньги списались.
Теперь оставалось самое сложное – поговорить с матерью так, чтобы не разрушить всё окончательно. Я знала: если просто сказать 'я не поеду с Верой Антоновной', мама обидится на годы. Если сказать 'я купила себе отдельную путёвку' – тоже. Но если вернуть деньги, чётко и по-деловому, может быть, получится объяснить.
Я поехала к ней в субботу утром. Мама живёт на другом конце города, в старой трёхкомнатной квартире, где я выросла. Квартира в её собственности, ремонт делали лет пятнадцать назад – светлые обои в цветочек, старая мебельная стенка в зале, на кухне – сервант, который мама ни за что не соглашается выбросить.
Дверь открыла сразу, как будто ждала.
– Натусь, проходи. Я как раз блинчики пеку. С творогом, как ты любишь.
На кухне пахло топлёным маслом и ванилью. На столе стояла стопка блинов, прикрытая тарелкой. Мама суетилась у плиты, переворачивала блин лопаткой – ловко, привычно. Я села на табурет и молча смотрела на неё. Пятьдесят восемь лет. Руки в муке, фартук с облупившимся рисунком – кошка с бантиком. Мама.
– Мам, я пришла поговорить насчёт путёвки.
– А что говорить? – она не обернулась. – Всё решено. Десятого вылет. Вера Антоновна уже билеты на экскурсии взяла.
– Мам, я не поеду с Верой Антоновной.
Лопатка замерла на полпути. Мама повернулась медленно, с блином в руке.
– То есть как?
– Я не поеду в отпуск с чужим человеком, который будет указывать мне, что делать. Я взрослая женщина. Я хочу отдохнуть так, как хочу я, а не как решили вы с Верой Антоновной.
– Это не чужой человек! Это Вера Антоновна, моя подруга, я её тридцать лет знаю!
– Мам, это твоя подруга. Не моя. Я её видела раз пять за всю жизнь. Мы чужие люди. И она не будет меня 'присматривать'. Я не ребёнок.
Мама положила блин на тарелку, вытерла руки полотенцем и села напротив. Лицо у неё стало жёстким – поджатые губы, прищуренные глаза.
– Наташа, я потратила деньги. Немалые. Я не миллионер, ты знаешь. Я несколько месяцев откладывала. Ты хоть понимаешь, чего мне это стоило?
– Понимаю. И я тебе очень благодарна. Правда, мам. Но подарок – это когда дарят и не ставят условий. А ты ставишь условие: я должна ехать с Верой Антоновной, иначе я неблагодарная. Это не подарок. Это контроль.
– Контроль? – мама всплеснула руками. – Я о тебе забочусь! Ты одна, ты никуда не выходишь, ты сохнешь в своём банке! Я хочу, чтобы ты отдохнула по-человечески!
– Я и хочу отдохнуть. По-человечески. Одна. Без построений на зарядку в семь утра, без тихого часа после обеда и без экскурсий, на которые меня записали, не спросив.
– А если с тобой что-то случится? – мамин голос дрогнул. – Ты там одна, без знакомых, без поддержки. А так Вера Антоновна рядом, она поможет, она...
– Мам, мне тридцать четыре. Я работаю с просроченной задолженностью. Я каждый день разговариваю с людьми, у которых жизнь рушится. Я умею справляться. Я справлюсь и на море. Честное слово.
Повисла пауза. Мама смотрела на меня, и я видела, как в ней борются обида и что-то ещё – может быть, страх. Страх, что я отдаляюсь окончательно. Что я уже не её маленькая Натуся, которую можно отправить в лагерь под присмотром.
– И что ты предлагаешь? – спросила она наконец. – Чтобы я сдала путёвку? Потеряла деньги? И чтобы Вера Антоновна осталась ни с чем?
– Я купила себе отдельную путёвку. В тот же отель, на те же даты. Одноместный номер.
Мама моргнула.
– Купила? На какие деньги?
– У меня были накопления. На окна.
– Ты с ума сошла! Окна у тебя дубовые, зимой дует, а ты – на море?
– Окна подождут. А отпуск – нет. Я не была в отпуске двенадцать лет, мам.
– Я знаю! Поэтому я и купила тебе путёвку!
– Ты купила мне не путёвку, мам. Ты купила мне обязанность. Обязанность быть благодарной. Обязанность подчиняться Вере Антоновне. Обязанность делать то, что вы решили.
Мама отвела взгляд. Я полезла в сумку и достала конверт. Обычный белый конверт, в котором лежали деньги – ровно столько, сколько стоила мамина путёвка на одного. Я сняла их в банкомате накануне и пересчитала утром.
– Вот, возьми.
– Что это?
– Деньги. Ровно столько, сколько ты потратила на меня. Верни Вере Антоновне её половину или поезжайте вдвоём – это ваше дело. Но я поеду одна.
Мама не взяла конверт. Она просто сидела и смотрела на стол, на стопку блинов, на муку, рассыпанную по столешнице.
– Ты правда так решила?
– Правда.
– И тебе совсем не стыдно?
Я почувствовала, как внутри закипает старая, знакомая смесь обиды и вины. Стыдно. Конечно, стыдно. Мне всегда стыдно. Стыдно, что я развелась и не оправдала маминых ожиданий. Стыдно, что у меня нет детей. Стыдно, что я работаю на неинтересной работе и живу в квартире с дубовыми окнами. Стыдно, что я неблагодарная дочь.
Но мне тридцать четыре года. И если сейчас не перестать быть 'хорошей девочкой', то когда?
– Стыдно, – сказала я. – Но не настолько, чтобы испортить себе отпуск. Я поеду одна. И это моё решение.
Мама молчала. Потом взяла конверт, открыла, пересчитала деньги. Молча, сухо, по-деловому. Спрятала в карман фартука.
– Ладно. Поступай как знаешь. Только потом не жалуйся.
– Не буду.
Я встала. Блины стыли на тарелке. Есть не хотелось.
– Я пойду.
– Иди.
Уже в дверях я обернулась. Мама сидела на табурете – прямая, напряжённая, смотрела в окно. Я знала это выражение лица: смесь обиды, непонимания и упрямства. Мы были похожи. Обе упрямые. Обе привыкли всё решать сами. Только по-разному.
– Мам, я позвоню.
Она не ответила.
Две недели до отпуска прошли вязко и нервно. Мать не звонила. Я знала: она ждёт, что я одумаюсь, позвоню и скажу: 'Прости, я была неправа'. Я не звонила. На работе завал – квартальная отчётность, звонки, должники, суды. Я втянулась в рутину и даже не сразу заметила, что до вылета осталось три дня.
Чемодан я собрала вечером девятого июля. Ярко-жёлтый, на колёсиках, купленный специально для этой поездки. Внутри – купальник, шорты, пара сарафанов, шлёпанцы, крем от загара с высокой защитой, книга, которую я начинала трижды и так и не дочитала. Всё – моё, выбранное мной, уложенное так, как удобно мне.
На душе было странно. Ни радости, ни вины. Что-то среднее. Как будто я сделала важное дело и теперь ждала последствий.
Самолёт вылетал в восемь утра. Я заказала такси на пять. Легла рано, но почти не спала: ворочалась, проверяла, не забыла ли документы, не надо ли ещё что-то доложить.
В половине пятого запиликал телефон. Сообщение. Я думала – такси подтвердило заказ. Нет. Мама.
'Долетела Вера Антоновна. Говорит, жара, пляж хороший. Жаль, что ты не с ней'.
Я прочитала. Потом ещё раз. Потом положила телефон экраном вниз и пошла умываться.
Она специально. Она знала, что я лечу сегодня, и написала это специально. Чтобы я почувствовала – меня как бы и нет. Я не часть 'мы'. Отдельно. Сама по себе.
Ладно.
Я умылась холодной водой, оделась, проверила документы, выкатила чемодан в коридор. Такси пришло вовремя. Водитель, представился дядей Колей, помог загрузить чемодан в багажник. В салоне пахло освежителем с ароматом 'морской бриз'. Я усмехнулась – символично.
В аэропорту было многолюдно. Июль, отпуска, семьи с детьми, пары, шумные компании. Я прошла регистрацию, досмотр, нашла выход на посадку. Купила кофе в бумажном стаканчике и села у окна. Самолёты выруливали на взлётную полосу, блестя фюзеляжами на солнце. Было в этом что-то правильное: большие машины, чёткое расписание, никакой лирики. Только дело.
Я подумала: интересно, где сейчас Вера Антоновна. Она прилетела тем же рейсом, что и я, но наверняка сидит в другом конце салона, и мы не пересеклись. Заселилась в двухместный номер, где изначально должны были жить мы вдвоём. Ходит одна на завтрак, сидит на пляже по расписанию, ждёт меня? Или уже нашла кого-то из своих 'связей' и теперь командует новой жертвой?
Мне было всё равно. Почти.
Объявили посадку. Я встала, повесила сумку на плечо и пошла к выходу. В нагрудном кармане лежали паспорт, посадочный и ваучер на одноместный номер. Всё – моё. Только моё.
В самолёте я села у иллюминатора. Рядом оказалась молодая пара с мальчиком лет пяти, мальчик всю дорогу расспрашивал отца, как летает самолёт. Я слушала вполуха и смотрела в окно на облака.
Где-то там, внизу, осталась мама, которая, наверное, всё ещё сердится. Осталась Вера Антоновна, которая, наверное, уже настрочила маме подробный отчёт: 'Наталья так и не приехала, я же говорила'. Осталась квартира с дубовыми окнами. Остался банк, должники, отчёты.
А впереди было море. Одиннадцать дней. И я сама решала, что с ними делать.
Через два с половиной часа самолёт пошёл на снижение. Под крылом показалась полоска берега, синяя вода, коричневые крыши. Анапа. Солнце заливало салон сквозь иллюминаторы, пристёгиваться уже не хотелось – скорее бы на землю.
В аэропорту я взяла такси до отеля. Ехать минут сорок, вдоль виноградников и посёлков. Водитель что-то рассказывал про местные цены, я кивала, но почти не слушала. Смотрела в окно на южную зелень, на вывески, на людей в шортах и шляпах.
Отель 'Бриз' оказался именно таким, как на фотографиях: семиэтажное белое здание с балконами, небольшая территория с бассейном, столовая в отдельном корпусе. На ресепшене было прохладно, пахло кондиционером и хлоркой из бассейна.
– Здравствуйте, я бронировала номер. Наталья Игоревна.
Девушка за стойкой сверилась с компьютером, попросила паспорт, выдала ключ-карту.
– Номер триста двенадцать, третий этаж. Завтрак с восьми до одиннадцати. Пляж – пять минут пешком, прямо по аллее и направо. Вот карта курорта. Хорошего отдыха.
Я поднялась в номер. Небольшой, чистый, светлый. Кровать, шкаф, стол, стул, телевизор. Балкон с видом на внутренний двор и кусочек моря в просвете между домами. Я бросила чемодан у двери, разулась и вышла на балкон.
Воздух был горячий, густой, солёный. Где-то внизу шумели люди, кричали чайки, играла музыка из прибрежного кафе.
Я стояла и вдыхала этот воздух и чувствовала – вот оно. Моё. Сама. Одна. Не в смысле 'одиноко', а в смысле 'свободно'.
Телефон пиликнул. Я взглянула. Мама.
'Долетела?'
Я набрала: 'Да. Всё хорошо. Заселилась. Позвоню вечером'.
Через минуту пришёл ответ. Короткий. Всего три слова:
'Ты всё равно моя дочь'.
Я убрала телефон в карман и пошла переодеваться на пляж.
Шла к морю и думала: странная штука – взросление. Оно не случается однажды, не отмечается в паспорте и не приходит вместе с первой зарплатой или ипотекой. Оно происходит в тот момент, когда ты говоришь 'нет' человеку, которого любишь. Не чтобы обидеть. А чтобы остаться собой. И вдруг понимаешь, что любовь и послушание – не одно и то же. Можно любить мать и не позволять ей распоряжаться твоим отпуском. Можно быть благодарной и не принимать подарок, если к нему прилагается чужой контроль. Можно бояться одиночества и всё равно выбирать его, потому что одиночество, выбранное добровольно, – это свобода.
Я сняла шлёпанцы и ступила босыми ногами на горячий песок. Море было синим, огромным, живым. У кромки воды бегали дети, кричали чайки, волны накатывали и отступали, оставляя пену.
У меня впереди было одиннадцать дней. Одиннадцать дней, в которые никто не скажет, куда идти и что делать. Одиннадцать дней, которые я проживу так, как хочу сама.
Я вошла в воду. Прохладная – приятно, бодряще. Сделала шаг, другой, третий. Нырнула.
Вынырнула – в ушах шумело море. А в голове – тишина.
Вечером сидела на балконе, пила чай из гостиничной кружки и смотрела, как солнце садится в море. На соседнем балконе женщина в годах развешивала купальник на спинке стула. Из открытого окна этажом ниже доносился смех и звон посуды – кто-то ужинал.
Телефон снова зажужжал. Вера Антоновна. Я посмотрела на экран, подумала и не взяла трубку. Не сегодня. Может, завтра.
Я сделала ещё глоток чая и улыбнулась. Просто так. Море шумело. Отпуск начинался.