5 глава
Затихла свадьба, как и метель за окном, ни ветра, ни снега, все как будто остановилось в природе и на земле. Уже не плакала Софья, одиноко сидевшая в углу. Молчали Казанцевы всем семейством, молчали Потаповы и даже мыши не шуршали в подполе. Послышался топот копыт, вскочили все разом и бросились к выходу. Приехал Ефим.
— Говори сынок! — бежал к нему Яков.
— Бать, восстание в Петрограде! Сместили царя, все семейство в Царском селе сейчас. От трона отрекается самодержец!
— Сам? Или заставили? Ироды!!! — взвыл Пётр.
— Как жить теперь будем? Что они хотят? — спросил Потапов.
— Слабый царь, говорят, измучил войной, сами править будем, говорят.
— Сами?!!! — взревел просто Казанцев. — Чего они могут сами? Они что помазанники Господни? Кто им править дал право? Куды лезут ироды?
— Осподииии, — заголосили бабы.
— Да как же без царя-то? По миру пойдем все, — опустил голову Потапов.
— Ефим! Что еще валандают? — совсем не терпел уже Пётр.
— Земли хотят, вот что. У церквей отнять или еще у кого.
— Да как это?! — обезумела Пелагея. — Как у церкви святой забрать хоть что-то? Безбожники! Антихристы!
— Да что же это делается, люди добрые! Да как это? — со всех сторон доносились вопли.
Уехали Казанцевы в большом расстройстве и волнении, второпях обнял Мишка сестру свою ненаглядную, догонял разгневанного отца и мать почти бегом. Всю дорогу до Котловки разорялся Пётр, причитала Пелагея, Илья с Анной молчали, как всегда, и непонятно было по лицам их, страшно им, злы они или в переживаниях все. Вроде как и не все равно, но не голосили уж точно, удивлялся с них Мишка.
2004 год
— Мам, ты устала, наверное, спать давай, завтра продолжим, хоть и интересно мне очень, — сказала молодая женщина.
— Устала, да, накапай валерьянки мне, сердце все волнуется, боюсь не усну, — сказала старушка.
Женщина встала, прошла на кухню, быстро достала аптечку, ловкими движениями накапала лекарство, налила воды прохладной и вернулась в комнату к матери. Пока мать пила лекарство, разобрала постель и взбила подушку, не переставая думать о рассказе, в голове было столько мыслей.
— Мам, страшное время такое было, революция, царя арестовали даже, в голове не укладывается.
— Ох и страшное время было! Вся страна в крови была несколько лет, в октябре еще же была одна революция, пришел к власти Ленин с большевиками, церкви закрывать стали, хлеб отнимали у крестьян, война началась между белыми и красными, помнишь кино «Свадьба в Малиновке»? Вот смотрела я, а мне не смешно было, хоть и комедия. Царскую семью расстреляли, нехристи! Они же люди, он же престол оставил, уехать хотели, обещали ему! — заплакала старушка.
— Мам, валерьянка не в пользу пошла, ты совсем разнервничалась. А хлеб зачем отнимали, я не пойму?
— Армию кормить и город, в городах голод начался, ввели продразверстку, комитеты бедноты придумали. Аресты начались, в основном буржуазию брали и священников, но последних практически сразу на расстрел. А уж когда Фанни Каплан Ленина ранила, так и вовсе ужас начался. Большевики просто звереть начали.
— Так странно, мам, в школе нам как-то все по-другому говорили.
— Да знаю, Ульянов герой и защитник трудящихся и крестьян. Но правда, восьмичасовой рабочий день сделали, это да. А вот венчание запретил, в ЗАГСы погнал и разводиться разрешил. А уж казаков как гоняли, уничтожали семьями, никого не щадили.
— За что? — не поняла женщина.
— Они же к царю ближе всех были. Ладно, спать давай, утром дорасскажу.
Не спалось женщинам той ночью, прикрывали глаза, дремали, но полноценного сна так и не случилось, и под утро поднялась та, что постарше, прошла на кухню поставить чайник. Сидя на любимом стуле, прислушивалась, не идет ли дочь? Голубоглазая женщина не заставила себя ждать, ловкими движениями начала готовиться к чаепитию, достала сахарницу и кружку белую, в крупный красный горох, с отбитым краем...
1921 год
— Мишка, жениться тебе пора, мы с матерью посоветовались и решили, что Марья Багрянцева самое то!
— Как скажешь, бать, люба она мне, люба.
— Да уж наслышан, как вы за ручки гуляете, — усмехнулся отец.
— Не было такого, врут люди, я пальцем к ней не коснулся, какие еще ручки! — вспыхнул Мишка.
— Правильную ты партию присмотрел, Михась, две семьи объединяются, надо добро к добру, неча голытьбу привечать.
— А я на Марью не из-за добра смотрю, хоть бы голая была, краюхи хлеба не было бы, а все равно ее бы выбрал.
— Ой, ну балбес! Когда желудок пустой, любовь не нужна, людям не ляпни, засмеют.
— Бать, ну че об этом сейчас горланить, сватов засылайте с матерью, все же правильно вышло, и тебе хорошо, и мне приятно.
— И то верно. Мать! Подь сюды! — крикнул глава семьи в глубь дома, где за занавеской пряталась женщина.
— Чего, Петруша?
— Сватов засылать к Багрянцевым надо, Михаську женить надо до поста, нельзя в пост.
— Нельзя, нельзя, — засуетилась женщина. — А что на приданое молодым даем, что сказать?
— Нуууу, коня и кобылу даем, корову дам, к лету телок у ней будет, курей уж не считаю, овец пяток можно прибавить, жить пока у нас будут, летом пятистенок поставим, порося дадим для начала, поднимутся.
— Хорошо, и то ладно, за дочку тоже не мало дадут, невеста все-таки.
В конце февраля, перед великим православным постом, который уже многие не держали, откровенно отвергая, а кто-то еще соблюдал, но тайно, состоялась свадьба. Эх, гуляла деревня Котловка три дня, переходя из дома в дом, не лето — столы ставить на всю улицу. Объединялись две зажиточные семьи. Никто в деревне и не сомневался никогда, что Мишка женится на ком-то другом, с малолетства парочка была рядом, родители мимоходом их «женили» в разговорах, часто ходили отцы в гости друг к другу посоветоваться, самогона испробовать по особому рецепту и поговорить, все давным-давно было решено. Да и молодые тянулись друг другу, самые красивые во всей деревне были. Марья Багрянцева выросла, расцвела и просто лебедем плыла по деревне, как царевна с белой кожей и синими, синими словно бескрайняя вода глазами, косы до пояса, словно пшеница, золотом светили, не толста и не худа, все в меру и как надо, ну а голос ее, словно колокольцы звенел, словно ручей разливался, перекатывался по гладким камням. А как пела, ах, затянет, запоет свою песню, и гармошка стихала, будто боясь своей мелодией нарушить этот голос.
Влюбился Михаил в один день, вот так разом вдруг понял, что сердце без нее тоскует, а подходил и сказать ничего не мог, проклятый язык превращался в дерево и замирал. На вечёрках как то увидал он жену свою будущую, услышал как поет его ненаглядная, и пропал парень, пропал. Казалось, всю жизнь росли рядом, где в поле столкнутся, помогая родителям косить или мять лен, а маленькими на речке с другими детьми играли, или зимой с горы мчались и ничего не замечали, да не екало ничего, а тут вот враз как-то налетело, что еле удержался на ногах.
Михаил, как и Марья, тоже окреп, возмужал и стал еще красивее, какой-то особой породы, белокожий, светлые волосы кольцами вились, свободно падая на лоб и плечи. Удивлялись в деревне от таких детей, как же так получилось, что от обычных крестьян, дети уродились как царских кровей. Их часто называли последыши, у Марьи брат еще был старший, но мальцом еще утонул, родители почернели от горя, и, как и Казанцевы, на « старость лет» вымолили у Бога ребенка, вот и родилась Марья.
Входила Маша в семью Казанцевых со страхом, свекор, говорят, крут нравом уж больно, свекровь и глаз поднять не смеет. Но любовь к мужу сделала ее храбрее. Звонили, перезванивали колокола, отец Алексий венчал несмотря на запрет, зная наперед, что ему может за это быть. Сдержал слово, данное себе, Михаил, достал он и своей невесте фату ажурную, словно паутина, ездил за ней он к сестре своей Софье, там Потапов, сват, подсказал в какую лавку идти. Ефим как раз приехал домой с войны, угрюмый и нелюдимый стал, а Софья все жмется к нему, наглядеться не может, почти три года ждала возвращения, удивлялся Мишка с него, неужели не скучал, как не рвется душа к любимой, что же молчишь все время.
Марья в отличии от Софьи венчалась совсем в другом наряде, не было привычного сарафана и льняной рубашки, кокошника и широкого пояса. Пришла новая мода, и богатые невесты бросились к модисткам для пошива главного наряда жизни. Марья предстала перед женихом в длинном светлом платье с закрытым воротом и длинными рукавами, с кружевами на плечах и по краю подола, по английской моде было шито платье, вместо кокошника Марья надела венок из флердоранжа, а сверху накинули фату. Платье чем-то напоминало привычный сарафан, но имело небольшой шлейф. Модистка, что шила платье, выписывала журналы из Европы и во всем разбиралась, больших денег стоил наряд, Багрянцевы продали половину стада, чтобы Марья была лучше всех. Восхищен был Михаил, ошарашена Пелагея, растерялась свекровь от наряда невестки, как же платок замужний надевать? Страшно было прикоснуться к венку и ажурной фате. Вся деревня еще долго обсуждала наряд Марьи, в конечном итоге окрестив ее царицей.
Ехали сани, играла гармонь, подпевала ей балалайка, всплакнула мать, отпуская единственную дочь в чужую семью, но желая счастья ненаглядной кровинке.
Брачная ночь прошла в бане, в доме еще веселился народ, а свáшки и дру́жки проводили молодых, заботливые руки матерей состряпали молодым ложе, на топчан кочергу, потом свежей соломы принесли с мороза, поверх положили сена, так что баня запахла летом и земляникой, еще одеяло тонкое и белую простынь, подушки взбили и тулупы кинули из овчинки. Принесли пирогов, кваса и запеченную целую курицу, новобрачные по традиции весь день не ели.
Наутро пьяные дру́жки и свáшки стучали в маленькое оконце бани, пели песни и зазывали молодых, играла гармонь, а родители с обеих сторон поджидали у двери. Смущаясь, новобрачные быстро оделись и выскочили в предбанник, пока дверь не снесли особо прыткие и нетерпеливые. Стала Марья мужнина жена. Казанцевой. Белая простынь с красным пятном доказала ее чистоту и невинность, довольно улыбнулись свекры. Гордо улыбнулись родители вчерашней невесты. Никому не носить хомут и не пить из дырявой чашки.
Замужняя жизнь Маши началась в день Великого Поста, закончилась свадьба и гулянка, пора и честь знать. Свекровь Пелагея сразу сказала невестке, что готовить будет сама, Пётр чтобы не злился на стряпню молодухи, привыкший он к жене и ее готовке. Анна тоже только помогает, не готовит. Марья и не думала спорить, работы и так хватало. Приданного за ней родители дали прилично, не стыдно в глаза смотреть ни людям, ни родителям мужа. Видела вся деревня как везли приданое, сундуки и подушки, одеяла и тулупы с шубейками. А значит не голодранку выдали замуж, вон какое приданое.
Позавтракала семья скромно, пост же, помолились в угол к иконам, которые тут же убрали до следующей трапезы, каждый в семье начал заниматься своими делами. Пелагея и Анна в доме, молодые с отцом и Ильёй пошли скотину кормить и убирать, Кондрат в кузне вместо отца, силен парень, такой же детина вымахал. Стёпа в конюшне, а Ивана в подмастерья плотника в город отдали, учится парень строгать, пилить и мебель делать.
До обеда, не разгибаясь, скребли свинарник и коровник, во время свадьбы некогда было, корм отец с сыновьями по очереди сыпать бегали, а мать с Нюркой бегом доила коров и возвращалась к столу. К обеду управились, мать крикнула на трапезу, Марья, не привыкшая к такому труду, выдохнула практически счастливая, радуясь отдыху. Единственное дитя родители берегли, лишний раз в поле не звали, одевали как барыню, лакомый кусок Марьюшке доставался, лишь бы уберечь. Батраков отец нанимал круглый год, без сына никак, а дочушке ненаглядной только сготовить разрешалось.
Обед такой же скромный, как и завтрак, без мяса, картошка с капустой и черный хлеб.
— Сейчас поедим и в птичник пойдем, а на завтра конюшню надо чистить начинать, от сватов скотину еще пригнать нужно, определить, куды ставить будем, — начал Пётр.
Округлились глаза Маши, но вслух ничего не сказала.
— Бать, Марья пусть матери с Нюрашкой поможет, тут тоже после свадьбы работы хватает, и стирки еще много, наверно, а птичник сами давай, втроем, я думаю, управимся.
Улыбнулась тихонько молодая жена, как будто солнце засветило. Ухмыльнулся Пётр, пригладил бороду, хитро прищурив глаз, взглянул на сына. «Эх, уже под каблуком, жалеет», — подумал отец.
— Ладно, пусть матери поможет, скоро дойка уже, птичник уберем, и кормить уже будет пора.
— Бать, я вот тут думал, может, мы мельницу свою поставим? — спросил Михаил.
— Ого! Мельница это серьезно, – удивился отец.
— Бать, я все посчитал уже, село наше разрослось, рядом еще две деревни, а везти в город-то дороги нет, да и там очереди на два дня, выгоднее поставить свою, — гнул свою линию молодой парень.
— Какую хочешь, водяную? — прищурился Пётр.
— Конечно, течение у Камышовки хорошее, и в мороз молоть будем, Илья, скажи ты слово!
— Правильно Михась говорит, свою ставить надо, вложиться, конечно, придется, зато прибыли сколько вернем, деньгами брать или процент от мешка — это тебе решать, бать.
Улыбнулся в бороду Пётр, налюбоваться не мог на сыновей своих, один молод и горяч, но умен, а еще рискнуть не боится, другой силен, спокоен, но с возрастом тоже ума нахватался, прибыль в голове держит. Давно задумывался Казанцев о мельнице, да страшно становилось крестьянину в такое дело впрягаться, но видя такую силу в сыновьях, решился.
— Так посему и быть! — ударил по столу кулаком хозяин дома. — Ивана привезть надо из городу, к земле вернуть и роду своему, науку, наверно, уже обучил свою.
Переживал Петр за внука младшего, за неокрепший ум еще, как бы не нахватался всякого там, «бродил» город и волновался.