Дарья Десса. Авторские рассказы
Русская душа
«Довожу до вашего сведения, что в нашем храме в Самаре иподиаконом служит гражданин США Аарон Ханиш. Прошу проверить, не является ли шпионом» – такое обращение поступило в РОВД. Полицейских это заставило улыбнуться, потому что такими вопросами они уж точно не занимаются.
Старший лейтенант Виктор Петрович Завьялов, участковый уполномоченный с пятнадцатилетним стажем, сидел в опорном пункте на улице Авроры и вскрывал утреннюю почту, когда этот листок выпал из конверта. Он прочитал его дважды, – «Может, показалось? Кто в XXI веке пишет такое?» – хмыкнул, отхлебнул остывший чай и подумал о том, что пенсионерам в нашей стране, видимо, действительно нечем заняться.
Шпионы. Те самые, из «Семнадцати мгновений весны». Глубоко законспирированные, с поддельными документами, явочными квартирами и тайными радиостанциями в подвалах. На его участке, где главными происшествиями были бытовые ссоры да кража велосипедов из подъезда. Ну, откуда тут взяться шпионам?
Он хотел было отложить заявление в долгий ящик, но потом взглянул на обратный адрес. Улица Гороховая, дом 14. Это буквально в трёх кварталах от опорного пункта. И старушка, судя по всему, ждала ответа. А не дождётся – пойдёт жаловаться дальше, забираясь всё выше. Завьялов знал эту породу активных граждан. Одна такая в прошлом году писала ему двенадцать жалоб на то, что соседский кот гадит в её палисаднике. Пушистик оказался бездомным, но проверку пришлось проводить.
– Ладно, – сказал он вслух самому себе. – Сходим, поговорим.
Начинать участковый решил не с таинственного американца, а с самой заявительницы. Так было правильнее методически: сначала понять, что конкретно встревожило человека, а потом уже проверять факты. В конце концов, девяносто процентов жалоб в полицию объяснялись не преступлениями, а недоразумениями, страхами и одиночеством.
Дом № 14 оказался девятиэтажной панелькой ещё советской постройки. Чистый подъезд, на стенах – рисунки цветов, сделанные чьей-то заботливой рукой. Консьержки не имелось, и Завьялов поднялся на седьмой этаж пешком: лифт не работал. Дверь нужной квартиры оказалась обита коричневым дерматином с ромбиками. Изнутри доносились звуки телевизора – дневные новости.
Он нажал на кнопку звонка. Тишина. Потом шаркающие шаги, и дверь приоткрылась на длину цепочки. В щёлку выглянуло морщинистое лицо – аккуратно причёсанные седые волосы, очки в золотистой оправе.
– Вам кого? – спросила старушка.
– Старший лейтенант полиции Завьялов Виктор Петрович. По вашему заявлению. Я участковый, – он показал удостоверение. Цепочка звякнула, дверь распахнулась, и офицер увидел заявительницу целиком. Невысокая, сухонькая, в ситцевом халате в мелкий цветочек и вязаных тапочках. Лет семьдесят пять, не меньше. Но взгляд цепкий, живой, совсем не старческий.
– Проходите, проходите, – засуетилась она. – А я уж думала, не ответят. Думала, отмахнутся, как всегда. А вы пришли! Вот спасибо. Меня зовут Анна Трофимовна Бровкина. Чай будете?
Завьялов хотел отказаться, но вспомнил, что разговор предстоит долгий, – тематика всё-таки серьёзная, – и согласился. Через пять минут он уже сидел на маленькой чистой кухне и смотрел, как Анна Трофимовна наливает ему чёрный чай с мятой и пододвигает вазочку с сушками.
– Расскажите всё по порядку, – попросил он, открывая блокнот. – Что вас так встревожило?
Старушка села напротив, поправила очки и вздохнула.
– Я недавно переехала в этот район, – начала она. – Раньше на окраине жила, но там район стал шумный, беспокойный. Дочь с зятем купили мне квартирку здесь, поближе к ним. Ну, переехала, вещи разобрала, стала осваиваться. А я человек верующий, всю жизнь в церковь хожу. И в прошлое воскресенье решила пойти в ближайший храм, узнать, во сколько служба начинается. Зашла внутрь, а там тихо, служба уже закончилась, только какой-то мужчина в рясе свечи меняет. Я к нему подошла и спрашиваю: «Батюшка, а во сколько завтра заутреня?» А он оборачивается ко мне, улыбается и отвечает, – Анна Трофимовна сделала паузу и подалась вперёд, – знаете, с таким выраженным английским акцентом. Прямо опешила. В православном храме, в рясе, и вдруг такое! Нонсенс просто!
Она произнесла «нонсенс» с явным удовольствием, видимо, гордясь словарным запасом.
– Ну и дальше что? – спросил Завьялов, делая пометку в блокноте.
– Я постояла, послушала, как он с другими служителями разговаривает, а потом, когда отошёл, спросила у одного прихожанина, который там помогал подсвечники чистить: «Кто это такой?» А он мне говорит: «Американец. Крещёный в православии Серафимом. Иподиаконом служит». Представляете? Американец! В Самаре! В православном храме!
– Почему же это вас так встревожило, Анна Трофимовна? – осторожно спросил Завьялов. – Мало ли, может, человек веру принял. У нас, знаете, и мусульмане в православие переходят, и иудеи. Бывает и наоборот. Это же хорошо, когда люди к Богу приходят.
– Э-э, нет, молодой человек, – Анна Трофимовна погрозила ему пальцем. – Вы ещё молоды, жизни не знаете. Я в советское время выросла. Нас учили, что враг хитёр и коварен. Вот представьте: приезжает иностранец из Америки, притворяется верующим, втирается в доверие к священникам, а сам... А сам всё высматривает, вынюхивает, разведывает. Они же, американцы, везде своих шпионов засылают. Под любым прикрытием. Почему именно в Самару приехал, а? Что ему здесь делать? Сидел бы в своей Америке, там у них свои церкви есть. Католические, протестантские. Зачем ему русское православие? Неспроста это, ох неспроста.
Завьялов слушал и мысленно улыбался. Логика была, конечно, железная – в духе детективов пятидесятых годов. Но спорить со старушкой было бесполезно. Тем более что формально она права: любой иностранец, работающий в религиозной организации, теоретически мог представлять интерес для проверки. Теоретически. На практике же всё обычно оказывалось куда прозаичнее.
– Хорошо, Анна Трофимовна, – сказал участковый, допивая чай. – Я обязательно проверю.
– Правда? – обрадовалась старушка. – Вот спасибо! А то ведь душа не на месте. Вроде и храм хороший, и намоленный, а тут такое...
Завьялов попрощался, вышел из подъезда и глубоко вдохнул весенний воздух. Задание, прямо скажем, было странным, но и делать было нечего. Участковый обязан проверять все сигналы. Даже такие.
Первым делом он навёл справки через базу данных. Аарон Ханиш, гражданин США, въехал в Россию легально. Никаких правонарушений. Перед законом чист. Тогда Завьялов решил действовать по-другому. Он позвонил своему знакомому – настоятелю небольшого храма в другом районе Самары. Тот, возможно, что-то слышал про американского иподиакона.
– Отец Михаил, это Завьялов. Слушай, у меня необычный вопрос. Ты знаешь что-нибудь про одного американца, который у нас в городе служит?
– Про Серафима? Конечно, знаю. Хороший человек. А что такое?
– Да так, проверяю. Расскажи, кто он, откуда, как вообще оказался в православии и в Самаре.
– Приезжай, поговорим. По телефону долго.
В тот же вечер Завьялов приехал к отцу Михаилу. В маленькой церковной трапезной пахло ладаном и свежим хлебом. Священник, грузный мужчина с окладистой бородой, сел напротив и сложил руки на животе.
– Серафим – это удивительная история. Его светское имя Аарон Ханиш. Он из Алабамы, штат такой на юге США. Родился там, вырос, образование получил. Но его всегда тянуло к России, сколько он себя помнит.
– Откуда ты столько о нём знаешь?
– Мы с ним однажды обстоятельно побеседовали. Мне стало интересно, а он не отказался отвечать на мои вопросы.
– А в православие как пришёл?
– Ещё там, в Америке, в двухтысячном году. Сначала просто интересовался православным христианством, потом стал читать святых отцов, а потом дошёл до восточного обряда и понял, что это именно то, что искал. Принял крещение в православном храме в Штатах, получил имя Серафим.
Завьялов слушал, забыв про блокнот.
– В Россию впервые приехал в 2013 году, – продолжал отец Михаил. – Как турист, на пару недель. Приехал и, говорит, влюбился в страну. Уехал обратно с чувством, что оставил дом. А в 2015-м купил билет в один конец и переехал окончательно.
– Почему? – спросил Завьялов. – Что его подтолкнуло?
– В тому году Верховный суд США признал однополые браки, тьфу, прости, Господи, конституционными. Понимаешь? Для кого-то это праздник был, а для него – последняя капля. Он человек глубоко верующий, придерживается традиционных семейных ценностей. И когда его страна узаконила этот грех, Серафим почувствовал, что больше не может там жить.
Завьялов молча кивнул. Он сам не был особенно религиозен, но понять человека, который не принимает навязываемые ему правила, да ещё такие, мог.
– Сначала поселился в Москве, – продолжал отец Михаил. – Потом перебрался в Самару, познакомился с прихожанкой Татьяной. Поженились. Родились у них дочка и сын. Дети уже освоили английский, но с отцом общаются исключительно на русском. Он сам этого хочет, чтобы практиковаться. Татьяна говорит: «Он американец, но у него русская душа».
– А в Самару-то почему переехали? Из Москвы, с её возможностями, да в провинцию?
– Серафим сказал: «В Москве слишком много суеты. Хочу жить в настоящей России, где люди проще, искреннее. Где трудно, но по-настоящему». Он устроился преподавателем английского, параллельно служит в храме и ещё музыкой занимается.
– Музыкой? – удивился Завьялов.
– Да. У него маленькая студия, пишет электронную музыку и, главное, создаёт библиотеку литургических песнопений.
Чем дольше Завьялов слушал, тем больше начинал понимать. Картина, которую нарисовала Анна Трофимовна, рассыпалась на глазах. Шпион, подрывающий духовные скрепы, на деле оказался человеком, который эти скрепы укреплял больше, чем многие коренные россияне.
На следующий день Завьялов решил зайти в сам храм, чтобы лично поговорить с героем всей этой истории. Храм стоял красивый, с золочёными куполами. Был будний день, утренняя служба только закончилась. Завьялов вошёл, перекрестился по привычке и огляделся. Внутри было пусто и тихо. Только где-то справа, за колонной, слышалось шуршание.
Участковый пошёл на звук и увидел мужчину в подряснике, который переставлял аналой. Ему было на вид около пятидесяти: русые волосы с проседью, небольшая борода, серые глаза. Он обернулся на звук шагов и улыбнулся.
– Здравствуйте, – сказал он. – Вы кого-то ищете?
Точно, акцент был.
– Здравствуйте. Я участковый, Завьялов Виктор Петрович. Мне нужно с вами поговорить. Вы Аарон Ханиш?
Мужчина на мгновение замер, потом кивнул.
– Да, это я. В крещении Серафим. А что случилось?
– Ничего страшного. Рутинная проверка. Поступил сигнал, надо отработать. Уделите мне несколько минут?
Серафим поставил аналой на место и пригласил Завьялова выйти и присесть на скамью снаружи храма.
– Я всё понимаю, – сказал он, не дожидаясь вопросов. – Иностранец, служу в церкви, это может вызывать вопросы. Спрашивайте.
Завьялов достал блокнот уже скорее для проформы.
– Расскажите о себе. Откуда вы, как оказались в России, чем занимаетесь. Всё, что считаете нужным.
Беседа продолжалась минут десять. Потом Завьялов захлопнул блокнот. Вопросов больше не было.
– Знаете, – сказал он, – я пришёл сюда, потому что одна пожилая женщина написала на вас заявление. Она увидела в храме человека с американским акцентом и решила, что вы шпион.
Серафим расхохотался. Искренне, громко, с удовольствием.
– Шпион! – повторил он сквозь смех. – Вы представляете, как бы я провалил любое задание? «Серафим, пароль!» – а я: «Простите, не расслышал, можно ещё раз, помедленнее? Я не очень хорошо знаю русский язык».
Завьялов тоже засмеялся.
– Я так и думал, что это недоразумение, – сказал он. – Но вы не обижайтесь на эту женщину. Она старой закалки. Её можно понять.
– Я не обижаюсь, – ответил Серафим серьёзно. – Она беспокоилась за свою страну. Это уважаемая позиция. Я тоже беспокоюсь за свою страну. Просто моя страна теперь – здесь. Не хочу возвращаться в Америку и жить там. Во мне уже есть Россия.
Он произнёс эти слова просто, без пафоса. И Завьялов ему поверил.
Выйдя из храма, участковый сел в служебную машину и долго сидел, глядя на золотые купола, отражающие скупое зимнее солнце. Он думал о том, как странно устроена жизнь. Человек родился за океаном, в совершенно другом мире, но нашёл здесь веру, любовь и Родину. А кто-то, появившись на свет здесь, уезжает туда в поисках лучшей жизни. Всё перепуталось, всё смешалось на этой планете, но иногда из этого хаоса рождаются прекрасные, правильные истории.
На следующий день Завьялов снова поднялся на седьмой этаж дома № 14 по улице Гороховой. Анна Трофимовна открыла дверь почти сразу, словно ждала.
– Проходите, проходите, – заволновалась она. – Проверили?
– Так точно.
За чаем с теми же сушками Завьялов рассказал ей всё. Пенсионерка слушала, не перебивая. Лицо её менялось постепенно: от напряжённого внимания к удивлению, потом к растерянности, а потом к чему-то похожему на радость.
– Надо же, – прошептала она, когда Завьялов закончил. – Американец. Приехал сюда. Бросил всё. Из-за веры. Из-за того, что там разрешили... это... тьфу. И теперь здесь живёт. С женой, с детьми. Служит в храме. Иконы целует. По-русски говорит, только с акцентом. А я-то, дура старая, в шпионы его записала...
– Ну, не надо так, Анна Трофимовна, – мягко сказал Завьялов. – Вы просто переживали. Это нормально.
– Нет-нет, – она покачала головой. – Я же верующая. Я же в церковь хожу. А сама человека осудила, даже не поговорив с ним. А он, оказывается, наш. Русский. Пусть и по рождению американец, но душа-то русская. Это главное.
Старушка поднялась, подошла к иконе в углу кухни и перекрестилась.
Вскоре Завьялов попрощался и вышел. В подъезде пахло борщом и свежей побелкой. Он вызвал лифт, и тот, к удивлению, работал. Спускаясь в кабине, разрисованной каким-то подростковым граффити, Завьялов думал о том, что сегодня сделал что-то правильное и важное, что не вписывается ни в какие отчёты и протоколы. Снял страх с одинокой старушки и узнал историю, которую будет теперь рассказывать знакомым и друзьям.