Я давно ничего не разбирала, потому что, признаюсь честно, устала. Когда-то я уже разбирала историю болезни Александра Бородина. И за период легкого отпуска.
Александр Порфирьевич Бородин. Великий русский композитор. И по
совместительству — выдающийся химик, профессор медицины, доктор наук.
Человек, который всю жизнь занимался наукой о здоровье — и при этом
умер так, как умирают люди, которые годами игнорируют тревожные сигналы
собственного тела.
Немного о герое — для тех, кто забыл школьную программу
Бородин родился в 1833 году. Незаконнорождённый сын князя, записанный
крепостным слугой. Блестящий ум — к восьми годам говорил на нескольких
языках, в тринадцать написал первое музыкальное произведение. Окончил
Медико-хирургическую академию, стажировался в Европе, защитил
диссертацию по химии, стал профессором.
И параллельно — сочинял музыку. «Князь Игорь». Симфонии. Квартеты. «В
средней Азии». То, что сегодня звучит в опере «Метрополитен» и в
голливудских фильмах.
Казалось бы — человек с медицинским образованием должен был следить
за своим здоровьем лучше других. Но именно здесь начинается самое
интересное.
Анамнез: что мы знаем о его здоровье
Итак, давайте соберём анамнез. Я буду делать это так, как делаю на
приёме — методично, без эмоций. Хотя без эмоций, честно говоря, не
получается.
Возраст на момент смерти: 53 года.
Уже здесь я останавливаюсь. Пятьдесят три года. Сегодня это возраст
активной жизни, карьерного пика, первых внуков. В моём кабинете сидят
пациенты по семьдесят, по восемьдесят — и многие из них в прекрасной
форме. Пятьдесят три — это не старость даже по меркам XIX века.
Хронические заболевания: холера, перенесённая в молодости. По некоторым свидетельствам — неоднократные простудные заболевания с осложнениями. Современники описывали его как человека «болезненного сложения» в определённые периоды жизни.
Образ жизни: и вот здесь начинается то, от чего у любого кардиолога зашевелятся волосы.
Хронический стресс как диагноз
Бородин жил в состоянии перманентной перегрузки. Я не использую это
слово в бытовом смысле — «ой, устал, столько дел». Я говорю о клинически
значимом хроническом стрессе, который сегодня мы рассматриваем как
независимый фактор риска сердечно-сосудистых заболеваний.
Представьте себе его среднестатистический день.
Утром — лаборатория. Он был действующим профессором химии, вёл
исследования, публиковал научные работы. Не хобби — полноценная научная
карьера.
Днём — лекции, административная работа. Он активно занимался
организацией высшего образования для женщин в России, фактически стоял у
истоков женских врачебных курсов. Это была не почётная должность с
табличкой на двери — это была реальная борьба с системой, переговоры,
конфликты, бесконечная переписка.
Вечером и ночью — музыка. Он сочинял урывками, между всем остальным.
Друзья вспоминали, что навещали его в лаборатории и заставали за нотной
бумагой прямо среди пробирок.
И дома — хаос. Его жена Екатерина страдала от тяжёлой бронхиальной
астмы. Она плохо переносила петербургский климат, подолгу болела. В доме
Бородиных постоянно жили какие-то дальние родственники, студенты,
знакомые — он не умел отказывать. По воспоминаниям современников,
квартира напоминала проходной двор, и Александр Порфирьевич был его
радушным, вечно измотанным хозяином.
Что происходит с сердцем человека, который живёт так годами?
Хронически повышенный кортизол. Постоянная активация симпатической
нервной системы. Нарушения сна — а он, судя по всему, спал мало и плохо.
Всё это — прямой путь к гипертонии, аритмиям, ускоренному
атеросклерозу.
Сегодня мы это знаем точно. В 1880-е годы этого не знал никто.
Симптомы, которые он описывал сам
Вот что делает этот случай особенно пронзительным для меня как для
врача. Бородин был медиком. Он понимал, что происходит с его телом — или
должен был понимать.
В письмах последних лет он жалуется на усталость. Не на обычную
усталость после трудного дня — на усталость глубокую, которая не
проходит после отдыха. «Разбитость», — пишет он. «Нет сил».
Он жалуется на перебои в сердце. Это — прямая цитата из воспоминаний
современников. Он сам говорил, что чувствует «неправильное биение
сердца».
Он жалуется на одышку при нагрузке.
Позвольте, я скажу вам как кардиолог: триада «усталость + перебои в
сердце + одышка при нагрузке» у мужчины пятидесяти лет — это не повод
выпить чаю с малиной. Это показание для немедленного обследования. ЭКГ.
Холтеровское мониторирование. Эхокардиография. Нагрузочный тест.
Ничего этого в 1887 году не существовало.
ЭКГ появится только в 1902-м. Эхокардиография — в 1950-х. Холтер — в 1961-м.
Я часто думаю: что бы я увидела на его кардиограмме? Мерцательную аритмию? Блокаду? Признаки гипертрофии левого желудочка?
Почти наверняка — что-то из этого. А скорее всего — всё вместе.
27 февраля 1887 года. Реконструкция
Это был вечер. Бородин устроил у себя костюмированный бал — одно из
тех шумных домашних собраний, которые он так любил устраивать и которые
так его истощали.
Он был в хорошем настроении. Нарядился в русский народный костюм. Шутил, разговаривал с гостями, был в центре внимания.
И вдруг — упал.
Прямо посреди бала. Среди музыки и смеха. Без предупреждения, без агонии.
Мгновенная потеря сознания. И всё.
Врачи констатировали «паралич сердца» — так тогда называли внезапную сердечную смерть.
Ему было пятьдесят три года.
Что убило Бородина: версия кардиолога 2024 года
Когда я анализирую этот случай со всеми доступными мне знаниями, картина складывается довольно отчётливо.
Версия первая и наиболее вероятная: фибрилляция желудочков на фоне существующей кардиомиопатии.
Фибрилляция желудочков — это когда сердце перестаёт биться
скоординированно и начинает просто дрожать. Кровь не перекачивается.
Мозг теряет питание через четыре-шесть секунд. Потеря сознания —
мгновенная. Смерть без немедленной реанимации — в течение нескольких
минут.
Что могло спровоцировать фибрилляцию?
Острый инфаркт миокарда — разрыв атеросклеротической бляшки, острая
ишемия, и как следствие — фатальная аритмия. Очень вероятно при том
образе жизни, который он вёл.
Гипертрофическая кардиомиопатия — состояние, при котором мышца сердца
аномально утолщена. Иногда первым и единственным проявлением
оказывается именно внезапная смерть. Характерно для молодых и
относительно молодых людей.
Аритмогенная дисплазия правого желудочка — редкое наследственное заболевание. Тоже может дебютировать внезапной смертью.
Или просто: хроническая ишемическая болезнь сердца, многолетняя
гипертония, хроническое ремоделирование миокарда — и в какой-то момент
нагрузка эмоциональная (бал, возбуждение) плюс нагрузка физическая дали
критическое нарушение ритма.
Но я склоняюсь к тому, что это был острый коронарный синдром с фибрилляцией желудочков. Классика.
Что можно было сделать — и чего нельзя
И вот здесь я хочу остановиться подробнее. Потому что это не просто
исторический экскурс. Это разговор о том, что актуально прямо сейчас.
Что было недоступно тогда и что спасло бы его сегодня:
Дефибриллятор. Если причиной смерти была фибрилляция
желудочков, один разряд дефибриллятора мог восстановить ритм. Сегодня в
каждом аэропорту, во многих торговых центрах висят автоматические
дефибрилляторы — АЕД. Любой человек может им воспользоваться без
медицинского образования. В 1887 году этого не было в принципе.
Своевременная диагностика. Если бы года за два-три до смерти
Бородину сделали ЭКГ и эхокардиографию — мы бы почти наверняка увидели
тревожные изменения. Назначили бы лечение. Возможно, изменили бы образ
жизни.
Антиаритмические препараты. Сегодня мы располагаем целым
арсеналом средств для контроля опасных аритмий. Бета-блокаторы,
антиаритмики. При некоторых состояниях — имплантируемый
кардиовертер-дефибриллятор, прибор, который сам наносит спасительный
разряд при опасной аритмии.
Коронарное стентирование или шунтирование. При выраженном атеросклерозе коронарных артерий — операция, которая восстанавливает кровоток.
Что он мог сделать сам — даже в XIX веке:
Вот это самое грустное.
Он мог снизить нагрузку. Делегировать. Отказаться от части обязанностей.
Он мог больше спать.
Он мог, наконец, обратить серьёзное внимание на перебои в сердце, которые сам же замечал и описывал.
Но он не сделал ничего из этого.
И я не осуждаю его. Я понимаю его. Я каждый день вижу таких людей в своём кабинете.
Синдром «сапожника без сапог»
Я давно заметила одну странную закономерность в своей практике.
Медики — ужасные пациенты.
Казалось бы, парадокс: человек, который знает о болезнях сердца всё,
должен следить за своим здоровьем лучше обычного. На практике — всё
наоборот.
Медики тянут до последнего. Они умеют объяснить себе любой симптом
так, чтобы он выглядел безопасно. «Это просто нейровегетативная
дисфункция». «Это экстрасистолы, они есть у всех». «Я просто устал,
пройдёт».
Они не ходят к коллегам, потому что неловко. Или потому что знают,
что коллега скажет что-то неприятное, — а они заняты и не хотят сейчас
менять свою жизнь.
Бородин был профессором медицины. Он прекрасно знал, что перебои в
сердце — это не норма. Он знал, что хроническое переутомление разрушает
организм. Он знал, он знал, он знал.
И всё равно продолжал жить так, как жил. Потому что музыка не заканчивалась. Потому что студентки ждали своих курсов. Потому что в лаборатории стояли незавершённые опыты. Потому что кто-то всегда нуждался в нём больше, чем он сам в себе.
Я видела это сотни раз. И каждый раз мне хочется сказать таким людям одно и то же. Вы не можете помогать другим из пустого сосуда.
Письмо, которое меня потрясло
Готовясь к этому тексту, я перечитывала письма Бородина. И наткнулась на одно — написанное примерно за год до смерти.
Он жалуется другу на усталость. Описывает, что не может нормально
работать — ни над химией, ни над «Князем Игорем», который так и остался
незаконченным. Говорит, что чувствует себя «выжатым».
И тут же — в следующем абзаце — рассказывает о новых планах. О
концертах, которые нужно организовать. О студентках, которым нужна его
поддержка. О лабораторных исследованиях, которые нельзя бросить на
полпути.
Я читала это и думала: вот оно. Вот классическая картина человека, который не умеет останавливаться.
В психологии это называют «трудоголизмом». Но я смотрю на это иначе —
как кардиолог. Для меня это фактор риска. Такой же, как курение или
ожирение. Может быть, даже более коварный, потому что общество такое
поведение не осуждает, а восхваляет.
«Какой самоотверженный человек». «Как много он успел». «Как горел на работе».
Горел. Да. В буквальном смысле.
Пять признаков, на которые Бородин должен был обратить внимание
Я хочу сделать здесь небольшую паузу — и поговорить не об истории, а о
настоящем. Потому что среди тех, кто читает этот текст, наверняка есть
люди, которые узнают себя в этом портрете.
Итак, пять симптомов, которые были у Бородина и которые нельзя игнорировать.
1. Перебои в сердце — ощущение «пропущенного удара», «кувырка» в груди, хаотичного сердцебиения.
Одиночные экстрасистолы есть у большинства людей и сами по себе не
опасны. Но частые перебои, особенно при нагрузке или стрессе, — это
повод сделать ЭКГ и суточное мониторирование. Немедленно, не откладывая.
2. Усталость, которая не проходит после отдыха.
Хроническая усталость может быть симптомом самых разных состояний —
от анемии до гипотиреоза. Но она же бывает ранним признаком сердечной
недостаточности, когда сердце уже не справляется с нагрузкой и организм
экономит ресурсы.
3. Одышка при нагрузке, которой раньше не было.
Если вы поднимаетесь на второй этаж и вам нужно отдышаться — это не
«возраст» и не «надо похудеть». Это симптом, который требует
обследования.
4. Боли или дискомфорт в груди, левом плече, челюсти, спине при нагрузке.
Классическая стенокардия может проявляться не болью, а просто
тяжестью, давлением, «неудобством». Некоторые пациенты описывают это как
«будто кто-то положил кирпич на грудь». Некоторые — как изжогу.
Некоторые чувствуют боль в зубах или в левой руке — и идут к стоматологу
или к неврологу вместо кардиолога.
5. Отёки ног к вечеру, особенно сочетающиеся с одышкой.
Это может быть признаком начинающейся сердечной недостаточности.
Если у вас есть хотя бы два из этих симптомов — пожалуйста,
запишитесь к кардиологу. Не к терапевту «на потом». К кардиологу.
Сейчас.
«Князь Игорь» как незаконченное дело
Знаете, что меня больше всего печалит в этой истории?
«Князь Игорь» — главная опера Бородина — так и не была закончена при
его жизни. Он работал над ней восемнадцать лет. Восемнадцать лет! И
умер, не поставив финальную точку.
Оперу завершили Римский-Корсаков и Глазунов — по наброскам, по
памяти, по тому, что успели запомнить со слов самого Бородина.
Получилось прекрасно — но это уже не совсем его опера. Возможно не такая, какой он хотел её видеть.
Я думаю об этом, когда ко мне приходят пациенты, которые откладывают своё здоровье «на потом».
У всех нас есть свой «Князь Игорь». Что-то незаконченное. Что-то важное. Что-то, ради чего стоит беречь себя.
Для кого-то это дети, которых нужно вырастить. Для кого-то — книга,
которую хочется написать. Для кого-то — просто возможность увидеть, как
внуки пойдут в первый класс.
Бородин не успел.
Что изменилось за 137 лет — и что не изменилось совсем
С 1887 года медицина сделала невероятный прыжок.
Мы умеем видеть сердце насквозь — буквально. Эхокардиография
показывает, как двигаются клапаны, как сокращается мышца, какова фракция
выброса. МРТ сердца позволяет увидеть рубцы, воспаление, аномалии
строения.
Мы умеем записывать электрическую активность сердца непрерывно —
сутками. Самые современные устройства имплантируются под кожу и пишут
ЭКГ годами, автоматически отправляя данные врачу.
Мы умеем открывать закупоренные артерии без разрезов — через прокол в
запястье, за сорок минут, и пациент уходит домой на следующий день.
Мы умеем предотвращать инсульты у людей с мерцательной аритмией — с помощью препаратов или малоинвазивных процедур.
Мы умеем, наконец, возвращать людей с остановкой сердца — дефибриллятор в умелых руках творит буквальные чудеса.
Но вот что не изменилось ни на йоту.
Люди по-прежнему не идут к врачу, пока жареный петух не клюнет.
Люди по-прежнему объясняют себе тревожные симптомы усталостью, возрастом, «просто так бывает».
Люди по-прежнему ставят чужие нужды выше собственного здоровья.
И люди по-прежнему падают — прямо посреди праздника, на пике жизни, не закончив своего «Князя Игоря».
Но история Бородина меня задевает. Каждый раз.
Может быть, потому что он был врачом — и умер от того, от чего мог бы уберечься.
Может быть, потому что он был гением — и мир недополучил столько музыки.
Может быть, просто потому что пятьдесят три года — это так мало.
Если вы нашли этот материал полезным — поделитесь им с кем-то, кому
давно советовали провериться. Иногда один репост важнее тысячи советов.
Вопросы можно задавать в комментариях — я стараюсь отвечать.