4 глава
Сговорились Казанцевы и Потаповы не сразу, семья незнакомая, и надо для начала все узнать, но Пётр надежду дал, сразу не отказал. Софья вся краснела и бледнела при виде Ефима, красивый, ладный, модный кафтан на нем и штаны, сапоги блестят, и не с пустыми руками приехал к невесте, подарил он Софушке бусы, цвета рябины, что в мороз багреет под снегом белым. Зарделась Софья, покраснела, что бусы в руке, глаза в пол опустила, ждет отцова слова. Да только в глазах отца гроза полыхала, гром и молнии сверкнули, не заметил отец, как девица выросла, не ожидал, что отдать единственную кровинушку время пришло. Пелагея суетилась, пироги подавала и мед, самовар блестящий пыхтел, свахи на разноголосье хвалили парня, оглянулась Пеля на доченьку и сердце сжалось, молода ведь еще, да куда ей хозяйкой становиться, тайком на мужа зыркнула, и понял Пётр, мать не готова отдать дитя свое.
Илья с Анной не встревали в смотрины, молча наблюдали за отцом и чай пили. А Мишка вдруг заволновался, как и сестра, бледнел и краснел, понял он, что жених издалека, а значит увезут невесту, и не часто с сестрой увидеться сможет. Отец подал знак, Михаил взял за руку Софью и вывел из горницы.
— Как тебе жених, Софушка? — спросил брат.
Вздохнула София Петровна, покраснела снова и покрепче бусины стиснула.
— Ой, Мишка, ладный он, говорит хорошо, и мамка его приглянулась, лицо у ней доброе.
— И на сердце пришелся? Как же ты поняла это?
— А вот как увидала, так и поняла, мой он, быть мне с ним, если отец не откажет.
— Увезут тебя, Софушка, редко видеться ведь будем, неужто в нашей деревне не нашлось для тебя парня?
— А видно не нашлось, батя давно присматривался, да всё не те, я слыхала, как с маманей шептались.
— И мне, наверно, привезут, — вздохнул Мишка.
— Ой Миша, скажешь тоже, тебе уже припасли невесту давно.
— Кого это?
— Да Багрянцеву, кого еще-то, батя давно с ним хороводы ведет про вас, он же тоже хозяйство свое расширил, ладно у него всё, отец таких любит, не лентяй, смекалистый и сильный хозяин, вот и дочку его за тебя отдадут.
Фыркнул Мишка, вот еще, да мелкая она еще Багрянцева эта, батя что-то не то надумал.
— Миш, а Миш, а пойдем коней запрягем, да прокатимся?
— Пойдем, может и мелких возьмем? Кондрат не пойдет, наверно, в кузне торчит с утра до вечера, а Степку только позови, вперед тебя умчится.
— Ой, уеду я скоро из дому, не скакать мне вихрем по лугам зеленым, не купаться в реке с Ветерком, не чесать ему гриву, мужнина ведь буду, эх, — загрустила девица, а голубые, как летнее небушко, увлажнились глаза.
Пришел декабрь, ударил морозами, засыпал снегом и затих. Прошли шестнадцатые именины Софьи, и семья начала готовиться к свадьбе, дал отец разрешение и свое благословение. Посылал он в Малыково тайно доверенных работников с женами, каждый потихоньку расспросил местных про Потапово семейство, жены на базаре прогулялись, и как бы случайно каждая узнала по чуть-чуть, мужья прошлись по лавкам местным, в кузню наведались и к цирюльнику, и тут и там по крупицам составили мнение. По прибытию доложили Петру Казанцеву:
— Семья хорошая, в церкву ходят, милостыню дают, наемных работников дюжина, есть у Ефима старший брат Алексей, женат недавно, детей пока не имеют, и младшая сестра Аленка, ровесница Ивану, все живут в большом доме. Конюшня большая, табун на тридцать голов, есть особые лошади, но их стерегут, как золото, и на люди не выводят, где-то внутри двора под навесом, куда не достает соседский завистливый глаз, гуляют лошади особой породы. Три поля у Потаповых засеваются каждой весной, амбары полны зерна, муки и картофеля. Много продает на большом базаре в городе N, по несколько телег, пока дороги есть, выезжают с мешками добра на продажу.
Слушал, слушал Пётр и решился, сговорились они приехать с ответным визитом на Крещение Господне, тогда и сказать свое слово окончательное.
— Маменька, уговори отца новый тулупчик мне купить и платок красный, не хочу ехать как голодранка, это здесь всем все нормально, а они там в город ездят, ты видала, Ефим в каком кафтане приехал? У наших парней отродясь такого не было.
— Я уж думала, дочушка, об этом, скажу отцу, что прикупить много чего надо, послушала я Любаньку, Макара жену, порассказала она, какое Малыково, базар какой большой, а улицы камнем выложены, а телеги так и стучат по ним, а дома, дома-то в несколько этажей, и мансарды! И отцу и Мишке надо новых штанов прикупить, а рубахи сами сошьем, а нам с тобой тулупчики надо, и шали пуховые белые хочу, слыхала, есть семья, делают такие, много берут за них, но ничего, зря, что ли, всю жизнь работаем.
— Ох, маменька, отец ни в жисть не разрешит купить!
— Посмотрим! — гневно сдвинула брови Пелагея, заранее готовясь к спору с мужем.
Все было куплено: и штаны, и платки, и шали, не скупился Пётр, чтобы не ударить лицом в грязь, ехали приодетые и уверенные. Иногда только вздыхал Казанцев, подсчитывая траты, можно было коней взять парочку или мукой амбар засыпать за платки эти и шали. Но единственная дочь, что светилась сейчас солнцем рядом с ним в санях, перекрывала эти горькие думы про растраты.
В Малыково приехали как раз к обеду, Мишка с Софьей извертели головы, разглядывая людей и дома, все им было любопытно и диковинно. Да и Пётр с Пелагеей таращили глаза и открывали рты, но спохватывались, оглядываясь на детей, принимали вид свой обычный и решительный, словно тут они были каждый день и ничего нового не видели.
Потаповы были готовы и ждали дорогих гостей, высыпали на улицу всем семейством встречать, жать руки и обнимать. Софья взглянула украдкой на мужа будущего и покраснела, как же красив и ладен, сил нет! Протянул Ефим сверток невесте, робко взяла ручками белыми, поклонилась и стрельнула глазками. Михаил молча наблюдал за сватовством сестры, представляя, как и сам также будет через несколько лет дарить что-то Багрянцевой Марье. Теперь он знал, что решено это, отец попросил приглядеться к девице, и заметил Мишка, катаясь с горы в общей куче ребятни, особенная она, словно царица стояла, не лезла в кучу-малу, и красива, а уж глазками своими посмотрит, так и кровь застывала у Мишки в жилах. Нет, не горда, но не проста, что-то такое в ней есть, чего Михаил никак не мог понять, тайна есть, вот что!
Свадьбу Софии и Ефима решили играть в феврале в Котловке, на родине невесты, и Казанцевы двинулись домой. По пути назад Софья тихонько развернула сверток, что Ефим подарил, и ахнуло все семейство, лежала в нем ткань, тонкая, что паутина, с узором диковиным и бахромой на каемке, как кисточки.
— Осподи! Что это? — вытаращилась Пелагея.
— Мама, да как же взять такое в руки? — вся затряслась невеста.
— Ну-ка, разверни всё, непонятно, это чего, платок, что ли? — попросил отец.
— Не надо, улетит еще! — вскрикнул Мишка, восхищенный подарком, заранее продумывая, где такой достать для Марьи.
Вернулись домой Казанцевы, мать с дочерью кинулись рассматривать подарок внимательно.
— Это платок, что ли, такой или шаль? Да уж больно тонкий для зимы. Я что-то не пойму! — разнервничалась Пелагея, боясь попасть впросак с подарком.
— Может кого кликнуть поумнее, может кто объяснит чаго это такое? — нервничала Софья.
— Кого вот только?
— Маменька, вот ты шаль покупала козью, они же пришлые, сходи к семье той, покажи, уж больно похожее.
— Умница Софья! Обед поставь, а я побегу!
Мишка с отцом сразу пошли на конюшню, лошадей выгуливать надо, дать побегать, в загоне застоялись за два дня. Стёпка, конечно, молодец, но малой еще. Отец по пути заглянул в кузню узнать последние новости.
— Илья! Как на хозяйстве дела?
— Все хорошо, бать, заказ получил на петли и косы, а еще на подсвечники, с Кондрашкой делаем, скотину кормили, Анна доила с Любанькой, Макар в лес уехал за дровами.
— Зачем дрова? Кончились что ли?
— Ну это... за бревнами, не дровами, загон развалился в коровнике, менять надо.
— Где это? Я же смотрел? — встрепенулся Пётр.
— Ну Зорька телиться надумала, металась, всю клеть измотала, расшатала и свалила. Мы ее перевели отдельно, но там неудобно.
— Ах ты ж, едрит переедрит, вот же, курва какая! Кого принесла-то? — разбесился Пётр.
— Да бычка, бать.
— Ну хоть так, ладно, ох, шебутная уж больно, баламутка такая, все неймется ей, — уже миролюбиво ответил отец.
— Вы то как съездили? Засватали Софью?
— Да! Свадьбе быть, хорошая семья! Лошадей видел, про которых Макар говорил, какие-то рысаки особые, но для хозяйства они не подходят, ноги уж больно худы, зачем он их взял, я не понял.
— Может просто кататься?
— Тогда это напрасная трата денег!
1917 год, февраль
Завьюжило, заметелило. Пришел февраль и измучил деревню, всю засыпал снегом по самые крыши. Неделю как сыпал, ни конца ни края в этом белом плену. Перемело все дороги, а свадьбе быть через три дня. Мрачнел Пётр, украдкой вздыхала Пелагея, ревела Софья ночами в подушку.
— Ох, Ефим не доедет с Малыково, что же делать отец? — подсела Пеля к мужу на лавку, пока Софья доить вышла.
— Не рви душу, сам не знаю что делать, на Софью глядеть не могу, глаза все выплакала, у меня сердце останавливается от жалости.
— Пойди к отцу Алексию, отложи венчание, если жених не приедет, растолкуй, что с далека он, не доберетси ведь. А мы с Нюрашкой в голбец снедь приспустим, глядишь не испортитси.
— Мхм, в церкву-то не доберемся сами по такому снегу, если и жених приедет.
— Может зря отдаем дочку-то, отец? Бог— то подсказывает, — прикусила губу Пелагея, испугавшись мыслей своих, что со рта сорвались.
— Вот че мелешь, баба?! Февраль всю жизть такой, метет и метет! — разорался Пётр.
— Осподи! Прости меня, рабу грешную! — взвыла Пелагея и, перекрестившись, упала на колени перед иконами.
— Даст Бог, все сладится, приедет жоних! — успокоился Казанцев.
Приехал Ефим на четырех тройках, издалека было слышно свадьбу подъезжающую, гармонь заливалась, от леса слыхать было, пробился жених сквозь снега и метели, свадьбе быть, выдохнула счастливая Софья Петровна. Выдохнули и Казанцевы, сладилось же, что задумали. Вошел Ефим в дом и обомлел, стояла жена будущая, словно зима снежная, в светлом сарафане с красным широким поясом, в белой льняной рубахе, вышитой на рукавах красными ягодами и цветами, кокошник белый, расшитый бусинами, словно жемчуга, подвязанный сзади светлой лентой, обрамлял голову, а поверх кокошника подарок Ефима, фата кружевная накинута, половину лица закрывала. А колокола звучали, переливались, шла деревня в церковь посмотреть на венчание. Не каждый день богатую невесту замуж отдают.
Вот и стала Софья Потаповой, белый платок свекровь повязала на голову, фату завернули в темную шаль и припрятали от глаз лихих и завистливых. Ехал обоз из нескольких саней в Малыково, второй день свадьбы в доме жениха пройти должен. Шумно и весело в санях, гармонь заливалась, пели нараспев свадебные песни, так незаметно и приехали. А в доме Потаповых тихо так, робко встречали у ворот свадьбу раскрасневшуюся и шумную, а в глазах простого крестьянина море бушуется, чуть ли слезы не льются.
— Бать, что? — спрыгнул Ефим с саней и с тревогой быстро подошел, не вспомнив про жену молодую.
Потапов Яков снял шапку и мял ее в руках, мял ее всю и затрясся.
— Ефим, сынок, Николка конюх сказал... сказал...
— Батя, чтооо? — выкрикнул Ефим так, что все гости, вылезающие из саней, разом все притихли, Казанцев Пётр размашисто шел к свату узнать в чем дело.
— Царя! Царя-батюшку с трона сместили, арестовали три дня как! — упал в рыхлый истоптанный снег в бессилии Яков.
— Осподииии, — завыли бабы.
— Царя? Сместили? Да как же это? — обезумел Пётр.
— И кто правит сейчас, бать? — тряс Ефим отца.
— Временное правительство какое-то, в город надо ехать, узнать все, как без царя? Как жить-то? — выл Яков.
Никто в этой суматохе и кутерьме, в слезах и горе, не увидел, как заплакала и отвернулась Софья, как затряслись белые ручки, что сжимали красные бусы, не поняли, какое горе сейчас наступило у девицы в душе, что стояла сейчас в подвенечном наряде. Ефим запряг коня, на полном ходу выехал из ворот, не оглянувшись.