Гробы, которые выносили по ночам
Маленькая церковь в подножии Малых Карпат знала своё расписание похорон не хуже, чем расписание месс. Поэтому в тот день начала XVII века помощник пастора насторожился сразу: гроб, который слуги принесли из замка над деревней Чахтице, оказался непривычно велик, а несли его так, будто внутри лежал не один человек. По селу уже полз шёпот — будто бы в ящике три тела. Священник пошёл прямиком к владелице замка и спросил напрямую: почему мёртвых трое и почему все умерли так быстро?
Графиня ответила спокойно и почти по-хозяйски рассудительно. Тел не три, а два: одну девушку схоронили на днях, вторая была при смерти, и решили подождать, чтобы не носить гробы один за другим — «иначе пойдут разговоры об эпидемии». Помощник пастора кивнул и ушёл. А сопровождавший его звонарь, человек простой и осторожный, сказал ему по дороге фразу, которая стоит целого тома: «Отец, лучше бы вам не расспрашивать госпожу о таких вещах. Иначе слугам придётся несладко».
Эта сцена — не выдумка романиста, а пересказ того, что попало позднее в показания свидетелей. И она хороша тем, что в ней умещается вся загадка Эржебеты Батори. С одной стороны — закрытые гробы, пропадающие служанки, кровавое пятно на стене, которое видел замковый кастелян, и крики из-за стен. С другой — ни одного человека, который посмел бы открыть ящик и пересчитать тела. Спустя четыре столетия историки делают, в сущности, то же самое, что не решился сделать тот священник: пытаются заглянуть внутрь и понять, сколько там на самом деле. И до сих пор спорят о числе.
Род, победивший дракона
Чтобы понять, как венгерская аристократка стала героиней «Книги рекордов Гиннесса» в графе «самая результативная убийца в истории», начать придётся с её фамилии — потому что фамилия эта в Центральной Европе звучала как удар колокола. Батори происходили от рода, осевшего в местечке Бátor (ныне Ньирбатор на востоке Венгрии), и само имя означает буквально «из Батора». Фамильный герб украшал дракон, кусающий собственный хвост, а семейное предание объясняло его так: далёкий предок, прозванный «bátor» — «отважный», убил дракона в его логове. Из этого гнезда вышли воеводы и князья Трансильвании, кардиналы и полководцы.
Самым знаменитым в роду был Стефан Баторий — дядя нашей героини по материнской линии. Трансильванский князь, он в 1576 году был избран королём Польши и великим князем Литовским, успел прославиться как блестящий военачальник и государственник, а в истории украинского казачества остался как правитель, при котором оформлялось реестровое запорожское войско. Племянница такого человека рождалась не просто богатой — она рождалась персоной, к которой обычные законы применялись с большой оглядкой. И эта деталь, как мы увидим, окажется в её судьбе важнее всех орудий пыток, вместе взятых.
Эржебета (по-венгерски Эржебет) появилась на свет 7 августа 1560 года в семейном гнезде в Ньирбаторе. Отец, Дьёрдь Батори из ветви Эчед, и мать, Анна Батори из ветви Шомьё, приходились друг другу роднёй — браки внутри клана берегли и землю, и кровь. Девочка получила образование, какое и не снилось большинству мужчин её эпохи: латынь, немецкий, греческий. Но детство её не было идиллией. Источники упоминают припадки, похожие на эпилептические, и тяжёлые мигрени; в ту пору «падучую» лечили, втирая в губы больного кровь здорового человека — деталь, от которой позднейшей легенде о крови оставался один шаг. Американская исследовательница Кимберли Крафт, юрист по образованию, разбиравшая дело Батори с дотошностью адвоката, отвергает самые жуткие байки о её детстве — про сумасшедшего дядю и развратную тётку, — но признаёт одно: у отца графини случались неконтролируемые вспышки ярости, и дочь, похоже, унаследовала этот темперамент.
Свадьба на четыре с половиной тысячи гостей
В 1575 году пятнадцатилетнюю Эржебету выдали за Ференца Надашди — отпрыска другого могущественного венгерского рода. Венчание 8 мая собрало, по сохранившимся данным, около четырёх с половиной тысяч гостей: цифра, которая сама по себе рисует масштаб этих двух фамилий лучше любого описания. Любопытная подробность, говорящая о характере невесты: выйдя замуж, она не взяла фамилию мужа. В мире, где женщина растворялась в супруге без остатка, дочь Батори осталась Батори — её имя весило больше.
Свадебным подарком стал Чахтицкий замок в словацких Малых Карпатах вместе с семнадцатью окрестными деревнями и загородным домом Чейте. Формально замок ещё принадлежал короне, и лишь в 1602 году Надашди выкупил его в полную собственность у императора Рудольфа II. Молодожёны поселились в родовом гнезде Надашди в Шарваре, где Эржебета подолгу оставалась одна: муж учился в Вене, а вскоре началась его настоящая жизнь — война.
Ференца Надашди называли «Чёрным беем» — турки боялись его всерьёз. Поставленный командующим венгерскими войсками, он почти безвылазно провёл «Долгую войну» с Османской империей (1593–1606), и репутацию заработал кровавую: о его обращении с пленными ходили рассказы, от которых стынет кровь даже на фоне той жестокой эпохи. На жену он, судя по всему, влиял соответствующе — молва приписывала ему «педагогические» подарки вроде перчаток с когтями для наказания нерадивых слуг. Пока муж воевал, Эржебета управляла разбросанными по полудюжине нынешних стран владениями, держала оборону имений на пути к Вене и — деталь, которую легенда предпочитает забывать, — заступалась за обездоленных женщин, чьих мужей угнали в плен турки. В этом браке родилось несколько детей; до взрослых лет дожили дочери Анна и Каталин и сын Пал. В январе 1604 года Ференц умер после долгой болезни, начавшейся с мучительных болей в ногах. Перед смертью он поручил вдову и наследников заботам своего родственника и друга — Дьёрдя Турзо. Человека, который через шесть лет станет её тюремщиком.
Легенда, родившаяся через сто тридцать лет
Теперь — о той самой истории, которую знает каждый и которую стоит рассказать целиком, прежде чем разобрать по косточкам. Будто бы около 1585 года графиня в гневе ударила провинившуюся служанку по лицу, кровь из разбитого носа брызнула ей на руку, и, стерев её, Эржебета увидела, что кожа на этом месте словно помолодела. Тут же подвернулась знахарка, объяснившая тонкости рецепта: кровь годится только от девственниц, претерпевших муки. И завертелось — в замок стали заманивать крестьянок и обедневших дворянок, истязать, обескровливать, а графиня пила эту кровь и принимала в ней ванны, чтобы остановить старость.
Звучит как готовый сценарий фильма ужасов — собственно, фильмов по этому сюжету снято с десяток. Проблема в том, что ни слова про кровавые ванны в материалах следствия и суда не содержится. Эта картинка появилась гораздо позже. Около 1720-х годов иезуит Ласло Туроци обнаружил на чердаке замка протоколы давнего процесса и пересказал историю в латинской книге по венгерской истории, вышедшей в 1744 году, — спустя сто тридцать лет после смерти графини. А уже в 1796-м некий Михаэль Вагенер в трактате по «философской антропологии» впервые широко растиражировал именно мотив купания в крови с историей про пощёчину. Дальше сработала эпоха: XVIII век в Европе захлестнули «вампирские паники», и кровожадная графиня легла в этот контекст идеально. Когда в 1817 году показания свидетелей наконец опубликовали, выяснилось, что про кровь там нет ничего, — но было поздно. Литературный образ зажил собственной жизнью: о ней писали братья Гримм (исследователи с серьёзными основаниями видят в ней одну из прародительниц злой королевы из «Белоснежки» с её одержимостью красотой), её черты находят в вампирше Кармилле Шеридана Ле Фаню, а через неё ниточка тянется и к «Дракуле» Брэма Стокера. Тем более что — вот изящная рифма истории — предок самой Батори действительно воевал бок о бок с Владом Цепешем в XV веке.
К тому же сама биомеханика легенды не выдерживает критики: кровь сворачивается слишком быстро, чтобы в ней можно было «принимать ванны». Это понимали уже в XIX веке. Но публике никогда не нужна была инструкция — ей нужен был символ. Красивая, властная, стареющая женщина, убивающая молодость ради собственной, — слишком хороший миф, чтобы от него отказываться.
Что осталось, когда убрали кровь
Если вычесть из истории Батори всё фольклорное, останется ли что-нибудь? Останется, и немало — и в этом главная неловкость для тех, кто хотел бы видеть в графине невинную жертву.
Расследование, которое в 1610 году по приказу короля Матьяша II возглавил палатин Венгрии Дьёрдь Турзо, собрало показания более чем трёхсот человек. Среди них были крестьяне, дворяне, священники и замковая прислуга, и за вычетом явных слухов «с чужих слов» в этих протоколах проступает вполне конкретная, будничная жестокость хозяйки к слугам. Швее, плохо справившейся с работой, графиня сломала руку ударом металлической трости, а потом избила почти до смерти. Другой служанке исколола булавками губы и язык. Беглянку во время поездки приказала раздеть, выгнать на мороз и обливать водой, пока та не замёрзла насмерть. Уличённых в воровстве заставляли держать в руках раскалённые монеты. Замковый управляющий Бенедикт Десё свидетельствовал о вещах ещё более страшных — об изуродованных и забитых до смерти девушках. Венский особняк графини, по показаниям, тоже знал крики: монахи из соседней обители в бешенстве швыряли в стены горшки, не в силах слушать.
И главное — обстоятельства ареста. В ночь на 29 декабря 1610 года Турзо с людьми вошёл в Чахтицкий замок и, по его собственному рапорту королю, наткнулся на тело мёртвой девушки, на вторую, умиравшую от ран, и на третью, искалеченную; ещё несколько были спрятаны и «приготовлены к будущим мучениям». В рапорте Турзо нет ни пересказа слухов, ни самооговора. Перед ним лежали тела — те, что его люди нашли своими глазами. Когда из истории убирают кровавые ванны, прямое столкновение с трупом остаётся прямым столкновением с трупом, будь ты хоть трижды клеветником.
Четверо за одну
Эржебету Батори на суд не вызвали. На скамью подсудимых в январе 1611 года сели четверо: три женщины — Дороттья Сентеш, Илона Йо и Каталин Беницки — и юноша Янош Уйвари по прозвищу Фицко. Всех четверых пытали — стандартная процедура того времени, которая делает их показания, мягко говоря, двусмысленными: человек на дыбе расскажет следствию что угодно. Сначала они дружно валили всё на покойную Анну Дарвулию — старую наперсницу графини, которую пастор Иштван Мадьяри ещё в 1602 году называл «злой женщиной», орудовавшей вместе с госпожой. Потом, когда боль усилилась, заговорили и о самой графине.
Приговор вынесли 7 января 1611 года в Битче, резиденции Турзо. Яношу Уйвари отрубили голову. Дороттье Сентеш и Илоне Йо сначала вырвали пальцы, затем сожгли заживо на костре. Каталине Беницки сохранили жизнь — судьи сочли, что она действовала под принуждением, — и отправили в пожизненное заключение. Сама же графиня осталась в Чахтице. Её статус — аристократка крови Батори, родня королю — оказался непробиваемым щитом. Турзо убедил Матьяша II, что публичный процесс над женщиной такого ранга нанесёт непоправимый ущерб репутации всего венгерского дворянства.
Но именно здесь — в разрыве между горами показаний и отсутствием полноценного суда — залегает главная трещина, в которую немедленно устремились конспирологические версии. Сторонники версии о заговоре задают резонный вопрос: если улик и свидетелей так много — почему не судить открыто? Если преступления столь чудовищны — зачем тайно замуровывать виновную в комнате, а не казнить? Ответ зависит от того, на чью сторону вы готовы встать. Но проще всего он звучит так: в деле Батори переплелось слишком много интересов, чтобы оставить в нём правду несмешанной.
Цена долга
К 1610 году политическая карта Венгрии напоминала лоскутное одеяло, подожжённое с трёх сторон. Тринадцатилетняя война с турками только что завершилась — Венский мир 1606 года подвёл под ней черту. Восстание Иштвана Бочкаи, вспыхнувшее в 1604-м и охватившее всю восточную Венгрию, заставило Габсбургов гарантировать свободу вероисповедания протестантам. Внутри самой династии шла тихая война — «братская распря» между душевнобольным императором Рудольфом II и его братом Матьяшем: первый терял власть, второй методично её перехватывал. Рекатолизация, начатая Рудольфом, обрушилась судебными преследованиями на венгерских протестантов — а к их числу принадлежала и Эржебета Батори, причём радикального, кальвинистского толка.
В этой карте важно каждое имя. Мужья двух дочерей Батори — Миклош Зриньи и Дьёрдь Другет из Хомонны — как раз пострадали от имперских гонений, их состояния расстроились. Сама графиня после смерти мужа оказалась не просто богатейшей вдовой королевства, но и фактической главой венгерских кальвинистов: в её обширной переписке — письма к вождю восставших Бочкаи, поставки продовольствия и денег повстанцам. Когда Бочкаи скоропостижно умер в декабре 1606 года, защита исчезла.
Дальше — финансы. Покойный Надашди одалживал короне огромные суммы на войну с турками; с восшествием Матьяша долг повис на новом императоре. И, по свидетельству современников, именно после того, как Батори — вдова, оставшаяся одна с пятью детьми и обширными владениями на территории нынешних Венгрии, Словакии, Австрии, Чехии и Румынии, — начала настойчиво требовать возврата денег, расследование внезапно сдвинулось с мёртвой точки. Стоит ли удивляться, что после её заточения долг был попросту аннулирован? Эксперты Британской энциклопедии формулируют это прямо: крупный долг Матьяша перед Батори был аннулирован её семьёй в обмен на разрешение управлять её заточением, что позволяет предположить политически мотивированную клевету, позволившую родственникам присвоить её земли.
А палатин Турзо, «беспристрастный следователь»? При ближайшем рассмотрении — её собственный родственник, связанный и с короной, и с семейством Зриньи, и, как показывают документы, активно переписывавшийся с сыном и зятьями графини о разделе её имущества задолго до того, как суд сказал своё слово. Картина выходит неприглядная для всех участников, включая самую обвиняемую.
Замурованная
Судьба Эржебеты Батори решилась быстро и без публичности. В конце декабря 1610 года её поместили в одну из комнат Чахтицкого замка — по распространённой версии, вход заложили камнем, оставив узкую щель для подачи пищи и воздуха. Впрочем, современные исследователи склоняются к тому, что заточение было более комфортным: графиня сохранила прислугу и могла передвигаться в пределах замка под охраной — типичный домашний арест для аристократа. Через три с половиной года, 21 августа 1614-го, пятидесятичетырёхлетнюю заключённую нашли мёртвой в постели. Турзо в отчёте описал её последний вечер со странной, почти бытовой подробностью: пожаловалась стражнику, что мёрзнут ноги, укрыла их подушкой, легла — и не проснулась. Признаки сердечной недостаточности. А за несколько дней до смерти, по тому же донесению, пела псалмы «прекрасным голосом».
Хоронить её пришлось дважды. Сначала тело поместили в церкви Чахтицкого замка, но окрестные жители подняли такой ропот, что останки пришлось тайно вывезти в родовое гнездо Эчед — в фамильный склеп Батори. Сегодня точное местонахождение могилы неизвестно. Прах самой знаменитой преступницы венгерской истории исчез — и, кажется, это её устраивало.
Кем она была на самом деле: что говорит наука сегодня
Любая попытка дать единственный ответ набивает шишки о противоречия эпохи. Триста с лишним свидетелей — слишком много, чтобы отмахнуться. Но суд над слугами, их показания под пыткой и отсутствие суда над графиней — слишком удобный набор, чтобы поверить в безупречную справедливость.
Современные исследователи — от Тони Торна, автора книги «Countess Dracula», до польского историка Александры Бартосевич из Лодзинского университета — сходятся в том, что истина лежит на скользком пересечении: реальная, многолетняя жестокость к слугам (абсолютно типичная для нравов эпохи, хотя и запредельная по масштабу) была раздута до сатанинского ритуала теми, кому выгодно было убрать слишком богатую, слишком самостоятельную и слишком протестантскую вдову. Цифра в шестьсот пятьдесят жертв, кочующая из книги в книгу, восходит к единственной свидетельнице по имени Жужанна, которая будто бы видела список в личной книге графини. Книгу эту никто никогда не нашёл. Реально подтверждёнными суд признал восемьдесят смертей — цифра, от которой легче не становится ни на йоту.
А есть и вовсе радикальная трактовка, с которой в 2024 году выступила доктор Аннушка Бэйли из Кембриджа. Четыре года работы в архивах привели её к версии, переворачивающей фабулу с ног на голову: гинекей — «школа благородных девиц», которую Батори содержала в замке, — был не камерой пыток, а настоящим образовательным институтом. Молодые дворянки из разорившихся родов — «лишние невесты» разорённой войной страны — получали в Чахтице кров, обучение и перспективу. Единственное тело, найденное при обыске, — возможно, единственная реальная смерть среди сотен тех, кого вывозили из замка в закрытых гробах: не трупы, а живые девушки, тайно переправляемые в дела графини по всей Европе.
В изложении Бэйли Батори предстаёт не маньячкой, а религиозной диссиденткой, подпольной издательницей протестантской литературы, субсидировавшей её нелегальное распространение, — и это-то и стало истинной причиной её устранения. Аргумент небесспорный, но дающий удивительную оптику: та же самая «школа девиц», которая в протоколах Мадьяри выглядит как фабрика смерти, у Бэйли оказывается убежищем. А 26 миллионов фунтов стерлингов в современном эквиваленте, которые графиня после смерти мужа потратила на ткани из Венеции, — разве это гардероб одной женщины? Скорее налаженная переправка крупного коммерческого дела, в котором бывшие дворянки получали ремесло и крышу над головой.
Версия, как и положено хорошей гипотезе, поляризует: её либо принимают с восторгом, либо отвергают с раздражением. Но сама её возможность — возможность прочитать тома показаний XVII века ровно противоположным образом — говорит о главном. Перед нами текст, навсегда оставшийся открытым. Закрытого уголовного дела из него так и не вышло.
Голос из-за стены
История Эржебеты Батори, если вглядеться в неё без готовых ответов, оказывается историей о том, чего мы никогда не узнаем наверняка. Ни версия преступления, ни версия заговора не покрывают её целиком. Следствие собрало триста показаний, но большинство из них начиналось со слов «слышал от». Рапорт Турзо говорит о трупе в коридоре, но он же лёг в основу сделки о разделе имущества. Сообщники признались — но под такими пытками, что их собственные пальцы рвали ещё до казни, и разве мыслимо отделить правду от желания прекратить боль?
В каком-то смысле графиня осталась именно там, где её застал приговор: за стеной. Четыре века спустя мы продолжаем вслушиваться в то, что доносится из-за неё. Иногда нам слышатся крики. Иногда — шорох типографского станка. И почти никогда — тишина.
А что слышите вы — когда за вычетом легенд, гробов и драконов, остаются только документы и дыры в них на месте ответов?