Осенней ночью 2 сентября 1651 года в Топкапы искали женщину. Не наложницу, не служанку — самую могущественную особу империи, что простиралась от Дуная до Багдада. Евнухи Турхан-султан переворачивали сундуки, простукивали стены покоев, и кто-то наконец заметил подол платья, выглядывающий из-под груды одежд в платяном шкафу. Старуху лет шестидесяти двух вытащили на свет. Дальше предание расходится: одни хронисты пишут, что её удавили шнуром от занавеса, другие — что задушили её собственной косой, выдернув заколки из седых волос. Так оборвалась жизнь Анастасии с острова Тинос — дочери греческого священника, которая почти полвека держала в руках судьбу Османской империи и видела смерть пятерых султанов, одного за другим.
Закон, написанный шёлковым шнурком
В феврале 1451 года в Эдирне скоропостижно скончался султан Мурад II. Его сын и наследник, девятнадцатилетний Мехмед — тот самый, что через два года проломит стены Константинополя и войдёт в историю как Завоеватель, — едва приняв власть, отдал распоряжение, от которого содрогнулись даже привыкшие ко многому придворные. По его приказу задушили единственного младшего брата, шестимесячного младенца, пока тот ещё лежал в колыбели. Позднее этот принцип кодифицировали в султанском законоуложении — кануннаме: «Тот из моих сыновей, кому достанется султанат, вправе казнить братьев ради устроения порядка в мире. Большинство правоведов это дозволяет». В историографии за этими статьями закрепилось мрачное прозвание — закон о братоубийстве, или Кровавый кодекс.
Логика, стоявшая за кодексом, была жестокой, но по-своему рациональной. У османов не действовало правило первородства: трон мог достаться любому из сыновей султана, и каждый принц с рождения становился потенциальным мятежником, вокруг которого собирались недовольные. Гражданская война между братьями уже не раз раскалывала державу. Мехмед решил проблему радикально: будущая стабильность государства оплачивалась жизнями всех претендентов, кроме одного. А поскольку проливать кровь членов династии считалось недопустимым, принцев умерщвляли бескровно — затягивая на шее шёлковый шнурок или тетиву лука. По подсчётам историков, за четыре с половиной столетия действия закона палачи задушили семьдесят восемь принцев.
Нетрудно представить, во что превращалась жизнь обитательниц султанского гарема. Каждая мать наследника знала: пока её сын не сел на трон сам, его жизнь висит на волоске чужой воли. Смерть отца-султана была не только горем, но и сигналом к смертельной гонке, где проигравшие отправлялись к палачу. Именно в этой системе, где за каждым шехзаде тянулась тень шёлкового шнурка, и развернулась судьба женщины, которую часто называют интриганкой и виновницей упадка империи, — хотя за каждым её шагом стояла одна и та же угроза, нависшая над её детьми.
Невольница, в которую влюбился владыка
В 1603 году на престол взошёл Ахмед I — правнук Сулеймана Великолепного и легендарной Хюррем-султан (Роксоланы). Ему не исполнилось и четырнадцати, но мальчик повёл себя неожиданно для своего возраста и уж тем более для османской традиции престолонаследия. У него имелся младший брат Мустафа — тихий, явно нездоровый рассудком юноша. По букве закона новый султан должен был отправить его к палачу первым же утром. Ахмед этого не сделал. Вместо казни он распорядился держать брата под охраной во дворце. Решение выглядело как минутная слабость подростка, но историки видят в нём поворотный момент: именно с этого дня вместо братоубийства в обиход постепенно входит другая практика — заточение принцев в «золотой клетке».
Это место называлось кафес — изолированные покои в недрах дворца, где шехзаде проводили годы, а порой и десятилетия в полной изоляции, без права выходить, без книг о государственных делах, иногда вовсе без живого общения, не считая нескольких глухонемых слуг и бесплодных наложниц. Принц оставался жив, но выходил оттуда зачастую сломленным человеком, не приспособленным ни к чему. Эта подмена шнурка клеткой определит судьбы почти всех, о ком пойдёт речь дальше. А пока юный Ахмед строит свою главную память о себе — гигантскую мечеть Султанахмет с шестью минаретами, ту самую Голубую мечеть, что и поныне стоит напротив Айя-Софии. Её возводили с 1609 по 1616 год по проекту зодчего Седефкара Мехмеда-аги, ученика великого Синана. Стены одели в десятки тысяч изникских изразцов холодного синего тона — отсюда и европейское прозвище.
Примерно в 1604 году на невольничьем рынке Стамбула выставили на продажу девочку лет четырнадцати-пятнадцати. Её захватили османские налётчики; по наиболее распространённой версии, она была гречанкой с острова Тинос в Эгейском море, дочерью православного священника, и звали её, возможно, Анастасией — хотя документальных подтверждений имени не сохранилось, а часть исследователей допускает и боснийское происхождение. Девочку перепродавали из рук в руки, пока её не приметил гаремный чиновник, отбиравший невольниц для дворца, — высокая, стройная, с тёмно-карими глазами. Её отправили в султанский гарем и здесь обучили исламу, богословию, арифметике, музыке, пению, вышиванию и поэзии: гарем по своему устройству был не только местом наслаждений, но и своего рода школой.
При обращении в ислам она получила имя Махпейкер — «лик луны». Когда Ахмед, по свидетельствам, страстно и надолго влюбился в неё, он дал ей второе, главное имя — Кёсем. Толкуют его двояко: то ли «вожак, ведущий стадо» — намёк на ум и способность вести за собой, то ли попросту «безволосая» — за гладкую кожу. Так или иначе, к 1605 году она стала хасеки, главной фавориткой, оттеснив прежних. Влиянием своим, по отзывам современников, она пользовалась осторожно. Венецианские послы, лучшие осведомители и наблюдатели эпохи, отзывались о ней как о женщине умной и сдержанной, чьи советы мужу в делах войны и политики неизменно были взвешенными.
Семеро детей и одна неотступная тревога
За первое десятилетие брака Кёсем родила Ахмеду несколько дочерей и сыновей — среди них будущих султанов Мурада и Ибрагима. И всё это десятилетие её не отпускала одна мысль, та самая, что отравляла жизнь каждой матери в гареме: что станется с детьми, когда умрёт их отец? Ведь к тому моменту у Ахмеда уже был старший сын — Осман, рождённый другой наложницей, Махфируз, ещё в 1604 году. Если бы трон достался ему, судьбу сыновей Кёсем решал бы чужой, не питавший к ним нежности мальчик. А «решал» в этой системе означало ровно одно — шёлковый шнурок.
Кёсем действовала на опережение, и здесь раскрывается её главный политический талант. Как мать нескольких принцесс, она имела право устраивать их браки и выдавала дочерей замуж совсем девочками, лет семи-восьми, за самых влиятельных сановников двора. Старшую, Айше, ещё в 1612 году обвенчали с великим визирем; других принцесс — с пашами и полководцами. Эти зятья-сановники носили почётный титул «дамат» — зять султана — и становились людьми Кёсем и при дворе, и в армии. Так она сплела вокруг себя сеть союзников в правительстве задолго до того, как эта сеть ей понадобилась. Параллельно она добилась удаления матери Османа из дворца, а самого мальчика взяла под собственное попечение: пусть будущий соперник её детей растёт на её глазах.
Стоит сказать и о другой стороне этой женщины, которую часто заслоняют дворцовые интриги. Кёсем была щедрой благотворительницей, и это не позднейшая легенда, а зафиксированная практика. Она раздавала милостыню бедным, выкупала из долговых ям несостоятельных должников, одевала нищих девушек и выдавала их замуж с собственным приданым. Собственных рабынь она, по обычаю, отпускала на волю после нескольких лет службы, нередко обеспечив им устройство в жизни. В народе её любили — и эта народная любовь ещё сыграет свою роль в самые опасные часы.
В ноябре 1617 года, на двадцать восьмом году жизни, Ахмед I сгорел от тифа. Худшие предчувствия Кёсем сбылись: она осталась вдовой при чужом наследнике, а её собственные сыновья — мальчишки — превратились в живую угрозу для всякого, кто сядет на трон.
Безумец на престоле и первый дворцовый переворот
То, что произошло дальше, стало возможным именно благодаря решению покойного Ахмеда не казнить брата. Перед советом империи, Диваном, встал вопрос о наследнике, и победила не очевидная кандидатура старшего сына Османа, а неожиданная: брат покойного султана, тот самый Мустафа, годами просидевший взаперти. С этого момента в Османской империи утверждается новый принцип наследования — не от отца к старшему сыну, а к старшему в роду мужчине, так называемое экбер ве эршед. Именно этот сдвиг, во многом подготовленный милосердием Ахмеда и усилиями Кёсем по сохранению жизни Мустафы, и вынес на трон не юного Османа, а его взрослого, но больного дядю.
Сановники, никогда прежде Мустафу не видевшие, обнаружили перед собой тихого, отрешённого от мира человека — править он не мог. Регентшей при нём стала его собственная мать, валиде Халиме-султан, доселе прозябавшая в забвении. Кёсем с сыновьями с почётом, но твёрдо отправили в Старый дворец — Эски-сарай, куда переселяли вдов и наложниц прежних султанов. Это было почётное изгнание, означавшее политическую смерть.
Но Мустафа I откровенно не годился в правители. Уже через несколько месяцев — он процарствовал меньше ста дней — придворная партия добилась фетвы о его низложении. Формулировка гласила: «ввиду неспособности управлять страной». Бывшего султана вернули в кафес, в его привычное заточение. Это был, по существу, первый в истории османов дворцовый переворот такого рода: султана сместили не на поле боя, а решением придворной верхушки. На престол возвели тринадцатилетнего Османа II — того самого старшего сына Ахмеда, мимо которого трон уже единожды прошёл.
Хадж, который стоил султану жизни
Осман II был честолюбив и нетерпелив — опасное сочетание для подростка, окружённого хищным двором и своевольной гвардией. Главной силой, с которой ему предстояло считаться, были янычары — пехотный корпус, формировавшийся через девширме, налог кровью: христианских мальчиков с Балкан забирали в детстве, обращали в ислам и воспитывали как профессиональных воинов султана. Когда-то это была самая грозная и дисциплинированная армия Европы. Ко времени Османа корпус превратился в избалованную, своевольную силу, которая делала и свергала правителей.
Военный поход против Речи Посполитой в 1621 году обернулся для султана унижением: затяжная осада крепости Хотин не принесла победы, и виновными в неудаче Осман счёл прежде всего распустившихся янычар. Вернувшись в столицу, он задумал то, на что не решался ни один султан до него, — расформировать корпус целиком и создать новую армию из анатолийских турок, лично преданных трону. Замысел был, по сути, верным: именно так двумя веками позже, в 1826 году, поступит султан Махмуд II, вырезав янычар в «Благом происшествии». Но Осман попытался провернуть то же самое слишком рано и слишком неосторожно.
Прикрытием для замысла должен был стать хадж — паломничество в Мекку, от которого султаны как правители державы обычно были свободны. Под видом богомолья Осман собирался выехать в Анатолию и там, вдали от столичной гвардии, начать набор новых войск. Янычары, однако, разгадали манёвр: слухи о грядущем роспуске корпуса уже ходили по казармам, и объявленное паломничество лишь подтвердило худшие подозрения. В мае 1622 года столицу захлестнул мятеж, к которому примкнул и простой люд. Шейх-уль-ислам, высшее духовное лицо империи, дал фетву против султана. Толпа ворвалась в первый двор Топкапы и растерзала нескольких сановников, попавшихся под руку.
Османа уговорили лично выйти к мятежникам и примириться — роковой совет. Едва он появился среди разъярённой гвардии, как свита его была перебита, а самого султана, рыдающего и молящего о пощаде, заточили в крепость Едикуле — Семибашенный замок. Там 20 мая 1622 года семнадцатилетнего Османа II задушили. Он вошёл в историю как первый османский султан, свергнутый и убитый собственными подданными-воинами. Организатором переворота стал Кара Давуд-паша, родственник низложенного Мустафы; награда не заставила себя ждать — его возвели в великие визири.
Мустафу I снова, во второй раз, извлекли из заточения и усадили на трон при регентстве матери, Халиме-султан. И тогда же победители решили обезопасить себя на будущее, истребив сыновей Кёсем — живых претендентов на престол. Но когда отряд явился в Старый дворец исполнить приказ, его встретили вызванные вдовой Ахмеда I янычары: та самая народная любовь и сплетённая годами сеть союзников спасли её детей. Замысел провалился, а сам Кара Давуд-паша вскоре поплатился за гибель Османа — его удавили.
Турецкий Нерон
Второе правление безумного Мустафы было лишь агонией. Империя погружалась в хаос, и осенью 1623 года сановники вновь низложили его — теперь окончательно — и возвели на трон одиннадцатилетнего сына Кёсем. Так началось царствование Мурада IV, которого позднейшие историки прозвали «турецким Нероном» за сочетание государственной хватки с откровенной жестокостью.
Первые годы за мальчика-султана правила мать. Её регентство, начавшееся в 1623 году, пришлось на тяжелейшее время: пустая казна, мятежи в провинциях, своеволие гвардии, затяжная война с Персией. Кёсем как могла удерживала разваливающиеся институты власти, но к началу 1630-х положение стало критическим. И тогда повзрослевший Мурад сделал то, чего мать, возможно, не ожидала: он отстранил её от власти и взял правление в собственные руки, установив диктатуру невиданной свирепости.
Он лично объезжал ночной Стамбул, выискивая нарушителей введённого им запрета на табак, кофе и вино, и казнил пойманных на месте — при том что сам, по свидетельствам, страдал тяжёлым пристрастием к вину. Он восстановил дисциплину в армии железом и страхом, а в 1638 году отбил у персов Багдад — этот триумф он увековечил изящным павильоном в Топкапы, Багдадским киоском. Но физически султан угасал: многолетнее пьянство разрушало его, и к концу жизни он, по разным данным, едва дожил до двадцати семи — двадцати восьми лет.
Чувствуя приближение смерти и потеряв всех собственных сыновей, Мурад впал в мрачное отчаяние. На смертном одре в 1640 году он отдал приказ казнить последнего остававшегося в живых брата — Ибрагима, годами томившегося в кафесе. Если бы приказ исполнили, династия Османов пресеклась бы: Ибрагим был последним мужчиной в роду. И здесь Кёсем совершила, быть может, главный политический поступок своей жизни. Она спасла сына, убедив визиря и Диван не трогать единственного наследника, а умирающему Мураду доложили, что брат уже мёртв. Успокоенный, «турецкий Нерон» испустил дух — так и не узнав, что обманут собственной матерью ради спасения рода.
Сумасшедший и его мать
Ибрагим I взошёл на трон человеком надломленным. Годы в «золотой клетке», под постоянным страхом услышать за дверью шаги палача, не прошли даром — за ним закрепилось прозвище «Безумный». В первые же дни царствования, по настоянию матери, он формально отменил закон о братоубийстве — что, впрочем, не помешало позднейшим султанам изредка к нему возвращаться. На деле страной снова правила Кёсем: это было её второе регентство, продлившееся восемь лет.
Правление Ибрагима стало временем расточительства и дворцовых причуд, тяжёлым для казны, истощённой к тому же изнурительной войной за Крит против Венеции — эту войну сама Кёсем в 1645 году и подтолкнула начать. Вокруг имени султана позднее наросло немало мрачных легенд, вроде истории о массовом утоплении наложниц; достоверность подобных рассказов историки всерьёз оспаривают, и относиться к ним стоит как к фольклору эпохи, а не как к факту. Бесспорно одно: к 1648 году поведение султана и кризис в государстве сделали его положение безнадёжным.
Тогда-то Кёсем и приняла решение, немыслимое для матери: она дала согласие на низложение собственного сына. 8 августа 1648 года Ибрагима свергли и объявили неспособным править. Десятью днями позже, 18 августа, бывшего султана задушили — по преданию, его мать наблюдала за казнью из дворцового окна. Кёсем пережила гибель последнего из своих сыновей. Все четверо мальчиков, ради спасения которых она когда-то плела свои сети, ушли раньше неё — двое на троне, двое от шнурка.
Шкаф в Топкапы
На престол возвели шестилетнего сына Ибрагима — Мехмеда IV. По закону регентство при ребёнке принадлежало его родной матери, валиде Турхан-султан. Но янычары, помнившие силу старой султанши, передали власть Кёсем — теперь уже в редчайшем статусе бабушки-регентши, великой валиде (бююк-валиде). Так под одной крышей оказались две валиде: умудрённая полувеком интриг старуха, опиравшаяся на гвардию и народ, и молодая, честолюбивая и, как выяснилось, не менее одарённая Турхан, у которой имелась своя сильная придворная партия и поддержка дворцовых евнухов во главе с Сулейман-агой.
Эта борьба не могла кончиться миром. По преданию, летом 1651 года Кёсем, не сумев иначе одолеть соперницу, на совещании с командирами янычар согласилась на крайнюю меру — устранить самого малолетнего султана Мехмеда, чтобы выбить почву из-под ног его матери. Но Турхан оказалась проворнее. Подкупленные слуги донесли о заговоре, и по приказу законной валиде той же ночью, 2 сентября 1651 года, люди Турхан ворвались в покои старой султанши. Её нашли спрятавшейся в платяном шкафу и задушили — то ли шнуром, то ли собственными косами.
Так шёлковый удар, которым полтора столетия династия обрывала жизни принцев, в конце концов настиг и женщину, всю жизнь спасавшую своих детей от этого самого шнурка. Кёсем похоронили рядом с любимым мужем Ахмедом в той самой Голубой мечети, что он успел достроить при жизни. Народ, помнивший её щедрость, оплакивал «убитую мать» — Валиде-и Мактуле, как стали называть её в хрониках.
Полвека эта гречанка с эгейского острова была хасеки при одном султане, валиде при двух сыновьях и регентшей при внуке — пережив пятерых султанов, бессчётные заговоры, мятежи и казни. Она умерла не просто от рук убийц, а от той самой логики власти, против которой боролась всю жизнь.
Исторический вердикт о ней и поныне двоится. Одни видят в ней расчётливую интриганку, чьи ошибки приблизили закат империи; другие — женщину, отчаянно цеплявшуюся за власть не ради власти как таковой, а ради того, чтобы её дети не отправились к палачу. Можно ли считать нравственным поражением то, что она, защищая своих сыновей от кровавого закона Мехмеда Завоевателя, в итоге сама согласилась на убийство уже чужого ребёнка — собственного внука? Или перед нами трагедия системы, которая любого, даже самого любящего родителя, рано или поздно превращает в чудовище? Этот шёлковый шнурок, однажды завязанный в Эдирне в 1451 году, тянулся через столетия — и дотянулся до шкафа в Топкапы, где встретил свою последнюю жертву.