Утро 24 мая 1571 года выдалось на редкость ясным и тихим. Английский дипломат Джером Горсей, находившийся в Москве, позже запишет: утро было «чрезвычайно хорошее, без ветра». Солнце поднималось над деревянными теремами, над пыльными улочками Китай-города, где уже вовсю торговали хлебом, мёдом, воском и льняным полотном. На Красной площади уже десять лет как стоял Покровский собор — ещё не прозванный храмом Василия Блаженного, — но его причудливые купола уже возносились над торжищем. В городе было не протолкнуться: за последние дни сюда хлынули тысячи беженцев из южных уездов. Они рассказывали страшное: крымский хан перешёл Оку.
Через несколько часов от всего этого не осталось ничего.
Москва, насчитывавшая к тому времени около ста тысяч жителей и свыше сорока тысяч дворов, исчезла за время, которое требуется, чтобы неторопливо пообедать. Очевидец, немец-опричник Генрих Штаден, написал: «За шесть часов выгорели начисто и город, и Кремль, и опричный двор, и слободы. Была такая великая напасть, что никто не мог её избегнуть». Русский летописец ещё лаконичнее: «Москва сгорела вся за три часа». Это был самый разрушительный пожар в истории допетровской столицы. По разным оценкам, в нём погибло от десяти до ста двадцати тысяч человек, а ещё от шестидесяти до ста пятидесяти тысяч были угнаны в рабство — в Каффу (к тому времени уже османскую Кефе), Стамбул, на невольничьи рынки Средиземноморья.
Но бедствие 1571 года — это не просто история про огонь. Это история про то, как опричный террор и затяжная Ливонская война выели изнутри оборону целого государства; про боярского сына-перебежчика, чьё имя стало синонимом предательства, а затем — неожиданно — синонимом народного заступника; про то, как один и тот же хан сначала обратил Москву в пепел, а через год потерял под Москвой всё: армию, сыновей, внука и репутацию.
Степной сосед, которого невозможно было игнорировать
Чтобы понять масштаб произошедшего, надо на минуту перенестись на полвека назад. Крымское ханство, возникшее на обломках Золотой Орды, к середине XVI века представляло собой государство-паразит — без кавычек. Экономика полуострова держалась на трёх китах: дань с соседей, работорговля и грабительские набеги. Крымская конница — лёгкая, мобильная, вооружённая составными луками с дальностью боя до восьмисот метров — уходила в набег каждый год, как на сезонный промысел. Польский посланник Мартин Броневский, проживший в Крыму несколько месяцев, сформулировал жёстко: «Народ сей хищен и алчен, не дорожит никакими клятвами, ни союзами, ни дружбой, но имеет в виду лишь собственные выгоды и живёт разбоем и постоянной вероломной войной».
Товар с этого промысла — захваченные крестьяне, ремесленники, женщины и дети — шёл через Кефе прямиком на стамбульские невольничьи рынки. Молодые девушки и мальчики ценились особенно дорого и продавались поштучно. По самым скромным подсчётам, за XVI век Крымское ханство угнало в рабство от двух до трёх миллионов человек с территории Восточной Европы. Для сравнения: всё население Русского государства на момент смерти Ивана Грозного в 1584 году составляло около шести-семи миллионов. Каждый год исчезали целые деревни.
В 1551 году крымским ханом стал Девлет-Гирей — человек с тяжёлой биографией. Он родился в 1512 году в боковой ветви династии Гиреев, потерял отца (тот погиб в египетском походе Селима I), служил калгой при дяде Саадет-Гирее, а когда дядя отрёкся от престола в 1532 году, угодил в темницу. Позже бежал в Стамбул, где сумел понравиться Сулейману Великолепному — и в 1551 году, когда действующий хан Сахиб-Гирей отказался выполнять османский приказ, султан заменил его на Девлет-Гирея. Сахиба казнили. Вместе с ним — всех его детей и внуков. Девлет-Гирей взял трон в крови, и его прозвище «Тахт Алган» — «Взявший трон» — звучало откровенным предупреждением.
В Москве тем временем укреплял свою власть Иван IV. В 1552 году русские взяли Казань. В 1556-м — Астрахань. Весь Волжский торговый путь оказался под контролем Москвы. Это был прямой вызов крымским претензиям на золотоордынское наследство. Девлет-Гирей воспринял потерю Казани и Астрахани как личное оскорбление. Он писал Ивану: «Жгу и пустошу всё из-за Казани и Астрахани, а богатства мира сего прилагаю к ногам твоего величества, чтобы ты оставил гордость».
Но настоящая беда для Москвы пришла не из Крыма. Она пришла с запада — и изнутри.
Две войны, которые съели государство
В 1558 году Иван Грозный начал Ливонскую войну за выход к Балтике. Сначала она шла блестяще: ливонские рыцари были разбиты, Полоцк взят. Но затем в войну втянулись Швеция, Дания, а главное — объединившиеся в 1569 году Польша и Литва (Речь Посполитая). Война стала затяжной, изнурительной, безнадёжной. Лучшие полки стояли на западе, а южная граница — та самая, что смотрела в Степь, — всё больше напоминала решето.
Хуже того: в 1565 году Иван Грозный учредил опричнину. Шесть тысяч отборных «государевых людей» в чёрных облачениях, с собачьими головами и мётлами у седла (символ: выгрызать измену и выметать крамолу), получили карт-бланш на террор против «земщины». Казни, конфискации, погромы — достаточно сказать, что в 1570 году опричники учинили Новгороду такой разгром, что город, ещё недавно соперничавший с Москвой, оправиться от него не смог никогда. По разным оценкам, в Новгороде убили от нескольких тысяч до шестидесяти тысяч человек.
Парадокс заключался в том, что опричное войско, великолепно проявившее себя в карательных акциях против безоружных, оказалось почти бесполезным против настоящего внешнего врага. Опричники привыкли убивать, а не воевать. К тому же опричный террор методично уничтожал лучших воевод, администраторов, организаторов обороны. Границы стерегли остатки разгромленного командного состава.
В феврале 1571 года опытнейший военачальник князь Михаил Воротынский, отвечавший за южную оборону, попытался исправить положение. Он изучил старые разрядные книги, опросил ветеранов-пограничников — и написал первый в русской истории воинский устав: «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе». Устав предусматривал систему подвижных дозоров и постоянных сторожевых постов. Это была умная и нужная реформа — но она запоздала. К тому моменту, когда Воротынский утвердил новый устав, Девлет-Гирей уже собирал войско.
Человек, показавший дорогу
В мае 1571 года крымское войско — около сорока тысяч татарских всадников, тринадцать тысяч турецких иррегуляров, семь тысяч янычар, плюс ногайцы и черкесы — двинулось на север Муравским шляхом. Первоначальный план хана был скромным: традиционный грабительский рейд по южным «украйнам». Но всё изменилось после встречи с перебежчиками.
Шестеро русских бояр, бежавших от опричного террора, сообщили хану: Москва обескровлена. В городе голод и мор. Ополчения нет. Большая часть армии — в Ливонии. А затем к хану вышел человек по имени Кудеяр Тишенков — сын боярский из города Белёва. Он знал местность и предложил не лезть через Серпухов и Коломну, где хана ждали русские полки, а идти западнее — через Жиздру у Перемышля. Там не было застав. Дальше — прямо на Москву.
Этот Кудеяр Тишенков (в некоторых источниках — сын казнённого опричниками боярина) остался в русской истории фигурой трагической и странной. Дело в том, что имя Кудеяр прочно вошло в фольклор — но совершенно в ином значении. Народные легенды превратили Кудеяра в разбойника-заступника: грабил богатых, раздавал добро бедным, защищал «старую веру», прятал клады. Церковные книжники распространяли слухи о его покаянии: якобы под старость Кудеяр решил замолить грехи и ему велели срезать обычным ножом огромный дуб. Исторический же Кудеяр Тишенков — предатель, указавший врагу дорогу на Москву. Как именно эти два образа слились в народной памяти — остаётся загадкой. Возможно, виной тому опричный террор: когда «свои» убивают хуже «чужих», предательство начинает выглядеть иначе.
Как бы то ни было, хан поверил. Его армия резко свернула на запад, переправилась через Жиздру, вошла в тыл русским полкам и устремилась к Москве.
Три часа, которые изменили всё
Русские воеводы, узнав о манёвре, бросили позиции на Оке и кинулись к столице. Они успели — буквально на день раньше татар. 23 мая 1571 года войска вошли в Москву. Князь Иван Бельский с большим полком встал на Большой улице, Иван Мстиславский и Иван Шереметев заняли Якиманку, Михаил Воротынский с передовым полком — Таганский луг, а опричники Василия Тёмкина-Ростовского расположились за Неглинной.
Царя в городе не было. Узнав о приближении хана, Иван Грозный уехал в Ростов. Оставил столицу.
24 мая татарское войско подошло к Коломенскому. Хан разбил лагерь на высоком берегу Москвы-реки, глядя на деревянное море московских посадов, колоколен и церковных маковок. Штурмовать Кремль он не собирался — осадной артиллерии у него не было. Вместо этого он приказал поджечь посад.
Первыми заполыхали деревянные слободы у стен. Но дальше сработал фактор, которого не мог предвидеть никто. Внезапно поднялся сильнейший ветер. Горсей пишет: «поднялась буря с таким шумом, как будто обрушилось небо». Огонь превратился в огненный шторм — пламя перебрасывало через целые улицы, крыши вспыхивали ещё до того, как до них добирался сам огонь, от жара плавились железные связи в каменных церквях. Деревянные постройки исчезали одна за другой с непостижимой быстротой.
Дальше хроника событий напоминает описание конца света. С колокольни Ивана Великого рухнули колокола. Крыши каменных храмов горели — занялся деревянный настил под свинцовой кровлей. Пороховые склады в башнях Кремля и Китай-города взорвались. По свидетельству летописца, «вырвало две стены городовых: у Кремля пониже Фроловского мосту против Троицы, а другую в Китае против земского двора». В Кремле сгорели все деревянные постройки, включая царский дворец и опричный двор — тот самый, где незадолго до этого Иван Грозный лично зачитывал смертные приговоры.
Люди гибли повсюду — и каждый по-разному. Кто-то сгорал заживо. Кто-то задыхался в каменных погребах. Среди последних оказался и главнокомандующий князь Иван Бельский, раненный в утреннем бою: его вынесли в подвал собственной усадьбы, где он и задохнулся в дыму. Царский лейб-медик итальянец Арнольд Лензей тоже погиб. Толпы людей бросились к дальним северным воротам, подальше от татар, — и там, в страшной давке, «шли по головам друг у друга, и верхние давили нижних». Именно там, в толпе, был заколот ножом воевода Никита Шуйский. Тысячи москвичей прыгали в Москву-реку с высокого берега. Те, кто не утонул сразу, пытались держаться на плаву среди десятков других тел — и тонули тоже.
Самые отчаянные из татар, соблазнённые добычей, бросились грабить горящий город — и сами погибли в огне. Штаден записал: «в дыму задохлось много татар, которые грабили монастыри и церкви вне Кремля».
Через три-шесть часов всё было кончено. По свидетельству современников, в городе не осталось ни одного деревянного столба, чтобы привязать лошадь. Единственным уцелевшим сооружением был каменный Кремль — и то с проломами в стенах от пороховых взрывов. Девлет-Гирей, глядя на огненный ад с коломенских высот, был настолько поражён, что не решился приближаться. Он отдал приказ уходить.
Позор и деловой разговор
Хан ушёл на юго-восток — по рязанской дороге. По пути его войско разорило Каширу и рязанские земли, угоняя всё живое. Общее число пленников, по разным оценкам, составило от шестидесяти до ста пятидесяти тысяч человек. За один этот набег Крым получил больше «живого товара», чем за несколько обычных сезонов.
Иван Грозный вернулся в Москву не сразу. Когда вернулся — увидел пепелище, заваленное трупами. И отдал приказ: сбрасывать тела в Москву-реку. Специальные команды спускали мёртвых вниз по течению. По словам Горсея, на то, чтобы очистить город от останков, потребовалось больше года. Очевидцы писали, что ещё долго в реке находили мешочки с драгоценностями, кольца, сосуды — всё, что люди хватали в панике, бросаясь в воду. Той же осенью в городе начался мор — неизбежное следствие разложения тысяч незахороненных тел и полной антисанитарии.
А затем начались переговоры. В селе Братошино (ныне Братовщина) под Москвой послы Девлет-Гирея предъявили Ивану требования: отдать Астрахань, отказаться от Казани и возобновить выплату дани. Более того — отказаться от царского титула и признать себя вассалом крымского хана.
Иван Грозный, человек крайне самолюбивый, пошёл на немыслимое: он был готов отдать Астрахань. Один из источников утверждает, что татарский посол, видя колебания царя, якобы протянул ему нож со словами «перережь себе горло, не позорься». Казань царь не отдал. Все остальные требования принял — но тянул с исполнением.
Парадоксальным образом бедствие пошло государству на пользу. Именно после позора 1571 года опричнина начала сворачиваться. Опричный двор, сгоревший дотла, не стали восстанавливать. Самых одиозных опричников казнили — и без того оскудевшая земщина вздохнула с облегчением. Иван Грозный велел собрать со всего государства семь тысяч каменщиков, строителей и мастеров — и в кратчайшие сроки возвести вокруг Москвы каменные укрепления. Именно с этого момента началось превращение деревянной столицы в «Москву белокаменную» в прямом смысле. Позже, уже при Борисе Годунове, зодчий Фёдор Конь возведёт Белгородскую стену — ту самую, что на столетие сделает центр Москвы неуязвимым для татарской конницы.
Между тем хан допустил роковую ошибку: он переоценил свой успех. Разведка боем показала, что Русское государство лежит на лопатках, — значит, надо нанести последний удар. Летом 1572 года Девлет-Гирей собрал огромное войско — от сорока до шестидесяти тысяч всадников и семь тысяч янычар — и двинулся на Москву уже не грабить, а занимать царство. В обозе везли грамоты о распределении русских городов между крымскими мурзами. Хан заранее расписал, кто будет сидеть в Москве, кто — во Владимире, кто — в Суздале. Сохранилась народная песня (записанная англичанином Ричардом Джемсом полвека спустя), где Дивей-мурза просит у хана в управление Новгород — потому что «там лежат свет-добры-дни батюшко, Диви-Мурза сын Уланович».
Но на сей раз Воротынский и его соратники были готовы.
Молоди: забытая битва, спасшая государство
29 июля 1572 года крымско-турецкая армия подошла к Оке. На Сенькином броду (том самом, через который Дмитрий Донской вёл войска на Куликово поле) ногайская конница Теребердей-мурзы смяла русский сторожевой отряд из двухсот детей боярских и восьмисот ополченцев. Все они полегли — но задержали врага. Хан переправился и двинулся на Москву, растянув колонну на сорок вёрст.
Отряд князя Дмитрия Хворостинина — опричного воеводы, который в отличие от большинства «кромешников» умел воевать, — ударил в тыл этой колонне и принялся планомерно уничтожать обозы и арьергард. Он подобрался настолько близко к ханской ставке, что Девлет-Гирей запаниковал. Пришлось разворачивать авангард — двенадцать тысяч сабель — и бросать его в погоню за дерзким русским отрядом.
Хворостинин, отступая, заманил погоню прямиком под стены гуляй-города — передвижной крепости из сцепленных телег с бойницами для пищалей и лёгких пушек. Это была тактическая новинка, которую Воротынский разработал специально против крымской конницы. Элитная ханская кавалерия, привыкшая к стремительным атакам и ложным отступлениям, налетела на шквал огня из тысячи стволов. Пуля из пищали прошивала всадника насквозь и застревала во втором — подобной мясорубки крымцы не видели никогда.
Три дня хан бросал войска на штурм гуляй-города. На третий день в атаку пошли янычары — элитная османская пехота. А Воротынский тем временем скрытно вывел большой полк из укрепления и ударил татарам в тыл. Одновременно Хворостинин, собрав всех способных держать оружие, атаковал из гуляй-города в лоб. В стане крымцев началась паника. Армия, ещё вчера уверенная в победе, побежала к Оке. У переправы началась давка. Двенадцать тысяч человек утонули в реке — степняки почти не умели плавать.
Потери хана были чудовищными. Погибли его сын, внук и зять. Дивей-мурза попал в плен. Все семь тысяч янычар были вырублены полностью. Из огромного войска в Крым вернулось, по разным оценкам, от десяти до двадцати тысяч человек. Хан бежал, бросив шатёр и знамя. Русские потери составили около четырёх-шести тысяч убитыми и ранеными.
Девлет-Гирей больше никогда не ходил на Русь. Через пять лет, 25 июня 1577 года, он умер от чумы в Бахчисарае и был похоронен в фамильном дюрбе. Его сыновья немедленно передрались за престол, и Крымское ханство на два десятилетия выпало из числа серьёзных внешних угроз.
Что осталось после
Пожар 1571 года и битва при Молодях — это две половины одного сюжета. Первая — о том, как внутренняя смута и опричный террор едва не погубили государство. Вторая — о том, как за год после национальной катастрофы страна сумела собраться, реформировать армию и нанести противнику поражение, по масштабу сопоставимое с Куликовской битвой.
Но Молодинское сражение — одна из самых забытых побед в русской истории. Оно отсутствует в школьных учебниках. Ему нет памятников федерального уровня. В отличие от Куликова поля и Бородина, деревня Молоди (ныне Чеховский район Московской области) — это скромный закладной камень и ежегодный фестиваль реконструкторов, известный лишь энтузиастам. А ведь именно там, на речке Лопасне, в августе 1572 года решался вопрос о том, останется ли Россия независимым государством или превратится в крымский улус.
Сухие цифры подводят черту. В 1520 году в Москве было около ста тысяч жителей и сорок одна тысяча домов. Через девять лет после пожара — в 1580-м — папский легат Антонио Поссевино насчитал в городе не более тридцати тысяч душ. Восстановление заняло десятилетия. Но именно из пепла 1571 года выросла та Москва, которую мы знаем: с каменными поясами укреплений, с Белым городом, с запретом на высокие деревянные постройки в центре. Иногда, чтобы построить новое, нужно сначала потерять всё.
А вам какой эпизод этой истории кажется самым поразительным: загадочный перебежчик Кудеяр, чья тень двоится между предателем и народным героем, или забытая битва при Молодях, в которой решилась судьба целого континента?