Человек, которого боялся самый страшный пират
Осенью 1881 года шотландский писатель Роберт Льюис Стивенсон нарисовал для пасынка карту необитаемого острова. Карта вышла до того складной — с бухтами, отмелями, зловещими пометками, — что пасынок, по семейной легенде, не выдержал и назвал одно из мест «Островом сокровищ». Стивенсону ничего не оставалось, кроме как сочинить историю, которая эту карту наполнит. Через два года роман вышел отдельной книгой, а в центре его оказался человек с костылём, попугаем на плече и улыбкой, от которой у читателя — и у всех персонажей — холодело внутри. Звали его Джон Сильвер, и он был не капитаном. Он был квартирмейстером.
Никаких записей о реальном пирате по имени Джон Сильвер в архивах Адмиралтейства, в судебных протоколах Ямайки или в реестрах Багамских островов нет. Этот человек никогда не существовал. Но за ним стояли два совершенно реальных — и оба не были пиратами в привычном смысле.
Поэт с ампутированной ногой, породивший легенду
Уильям Эрнест Хенли родился в 1849 году в Глостере, в семье книготорговца. В двенадцать лет заболел костным туберкулёзом — и к девятнадцати годам лишился левой ноги ниже колена. Казалось бы, биография обречённого инвалида в викторианской Англии. Но Хенли оказался сделан из другого теста.
Пасынок Стивенсона Ллойд Осборн вспоминал его так: «…огромный, пышущий здоровьем, широкоплечий мужчина с большой рыжей бородой и костылём; жизнерадостный, поразительно умный, со смехом, раскатывавшимся как музыка; он обладал невообразимой энергией и жизненной силой; он сбивал с ног одним своим присутствием».
Три года, с 1873-го по 1875-й, Хенли провёл в Эдинбургском королевском госпитале — врачи во главе со знаменитым Джозефом Листером боролись за его вторую ногу и победили. Именно в больничной палате его впервые навестил Стивенсон. Так завязалась дружба, продлившаяся полтора десятилетия.
Когда «Остров сокровищ» вышел, Стивенсон написал Хенли письмо с прямым признанием: «Сейчас я сделаю признание. Именно вид твоей искалеченной силы и властности породил Долговязого Джона Сильвера… Идея искалеченного человека, властвующего и наводящего ужас на здоровых, была целиком взята с тебя».
Два слова из этого письма стали формулой всего образа: maimed strength and masterfulness — «искалеченная сила и властность». Не морская биография, не тропические приключения, а психологический парадокс: человек с физическим недостатком, который внушает больше страха, чем любой здоровяк с двумя ногами. Хенли, кстати, написал «Invictus» — «Непокорённого» — одно из самых знаменитых стихотворений на английском языке. А его маленькая дочь Маргарет, не выговаривавшая буквы, называла друга семьи Джеймса Барри «фвенди-вэнди» — и тем самым подарила миру Венди из «Питера Пэна». Семья Хенли, сама того не планируя, населила англоязычную литературу архетипическими персонажами.
Валлийские братья и ограбление века
Американский историк и дайвер Джон Амрайн-младший потратил девять лет на альтернативную версию происхождения Сильвера. В 2012 году он выпустил книгу Treasure Island: The Untold Story, и его аргументация заслуживает самого серьёзного внимания.
В центре сюжета — братья Оуэн и Джон Ллойд, уроженцы деревни Ридлан в валлийском Денбишире. Оба эмигрировали в американские колонии, стали уважаемыми капитанами торговых судов и обосновались в Виргинии — Оуэн в Хэмптоне, Джон в Норфолке. Оуэн командовал шестидесятитонным шлюпом с восемью пушками, гонял горох, кукурузу и бондарные материалы в Вест-Индию, обратно вёз сахар, ром и патоку. Вполне респектабельный джентльмен: собственный дом на Куин-стрит, двадцать четыре раба, деловые связи с бывшим мэром Норфолка.
Потом началась война с испанцами — и всё посыпалось. Испанские каперы взяли судно Джона прямо у мыса Генри. Оуэн заложил всё, что имел, чтобы собрать выкуп и вытащить брата. Операция удалась, но капитан Ллойд остался почти без средств, перебиваясь случайными заработками в портовых тавернах Хэмптона.
А затем — 11 сентября 1750 года — ураган загнал в гавань Окракока у побережья Северной Каролины испанский галеон с сокровищами. Оуэна Ллойда наняли лоцманом, чтобы провести повреждённое судно в порт. Вместо этого он подговорил команду шлюпа Seaflower, на котором служил, захватил груз и ушёл в море.
Добыча оказалась ошеломляющей. Пятьдесят сундуков с испанскими песо — по три мешка в каждом, по тысяче монет в мешке. Два сундука серебряной посуды. Сто восемнадцать мешков кошенили по двести фунтов в каждом. Три сундука ванили. Восемьдесят шесть выделанных шкур, триста семьдесят одна сырая. Ещё сто сорок мешков табачных стеблей. Общая стоимость — около двухсот пятидесяти тысяч пиастров. По оценке Амрайна, в пересчёте на современные деньги — от десяти до двадцати миллионов долларов. Ограбление, превзошедшее по масштабу всё, что приписывают Чёрной Бороде.
Брат Джон попытался выйти из гавани Окракока следом, но его схватили испанцы прямо на выходе. Оуэн же двадцать дней шёл на юг и в середине ноября 1750 года бросил якорь у острова Норман в Виргинском архипелаге — того самого, что сегодня многие исследователи считают прообразом «Острова Сокровищ». Здесь он разделил добычу между сообщниками — и часть зарыл на берегу.
Дальше начался хаос. Слухи о зарытых сокровищах мгновенно облетели соседний остров Тортола. Каждый, у кого была лодка, ринулся на Норман — с рабами, лопатами и факелами. Прибыл губернатор Подветренных островов Гилберт Флеминг, допросил сообщников, изъял часть найденного и вернул испанцам. Оуэн Ллойд попытался добраться до Сент-Китса, где жила его жена Кристиан, — и исчез. Считается, что он погиб при невыясненных обстоятельствах в 1752 году.
Этот случай — единственный исторически подтверждённый эпизод с зарытыми пиратскими сокровищами. Морской историк Дональд Шометт, автор множества книг о пиратах, специально подчёркивает: все остальные легенды о кладах — миф, а история Ллойда — факт, задокументированный в архивах пяти стран.
Какое отношение это имеет к Стивенсону? Самое прямое. Дед писателя был крупным торговцем на Сент-Китсе — том самом острове, где Оуэн Ллойд стал народным героем и куда он рвался к жене после ограбления. Отец и дед Стивенсона, знаменитые инженеры-маячники, были тесно связаны с судоходным Глазго, где моряки и газетчики годами пересказывали подробности громкого ограбления. И, наконец, сам Стивенсон-старший датировал карту из романа 1750 годом — годом авантюры Ллойда.
Добавим деталь: у брата Джона Ллойда, судя по документам, была деревянная нога.
Кто такой квартирмейстер — и почему это важнее, чем капитан
Чтобы понять, кем был Сильвер на «Морже» капитана Флинта, нужно сначала отбросить привычное слово «квартирмейстер» в его сухопутном смысле. В армии квартирмейстер — офицер-снабженец, завхоз. На пиратском корабле эта должность значила нечто совершенно иное.
Само слово quartermaster восходит либо к немецкому Quartiermeister («хозяин размещения» — придворная должность), либо, что вероятнее, к английскому quarterdeck. Квартердек — приподнятая кормовая палуба, откуда капитан и штурман управляли кораблём. На военных судах квартирмейстер стоял у штурвала и отвечал за курс. В русской традиции иногда пишут «квотермастер» или «квартермастер», но переводчики «Острова сокровищ» давно закрепили «квартирмейстер».
На пиратском корабле эта должность мутировала в нечто беспрецедентное. Капитан Чарльз Джонсон — автор «Общей истории пиратов», изданной в 1724 году и оставшейся главным письменным источником о Золотом веке, — описывал квартирмейстера с почтительным изумлением.
«Капитан не может предпринять ничего, чего не одобряет квартирмейстер. Можно сказать, что квартирмейстер есть скромное подобие римского народного трибуна: он говорит от имени команды и блюдёт её интересы».
Ключевое отличие от военного или торгового флота было простым и радикальным: квартирмейстера, как и капитана, выбирала команда — и могла сместить в любой момент открытым голосованием. Он получал двойную долю добычи — ровно столько же, сколько капитан. И власть его в обычной, не боевой обстановке превосходила капитанскую.
Вот конкретные обязанности пиратского квартирмейстера.
Первое и главное: он представлял команду перед капитаном и капитана перед командой. Посредник, доверенное лицо, человек, через которого матросы доносили свои требования, а капитан — свои приказы. Без его одобрения капитан не мог принять ни одного серьёзного решения — куда идти, кого атаковать, как делить добычу. Исключение составляли лишь две ситуации: бой и погоня. Во время сражения капитан получал абсолютную, диктаторскую власть, а квартирмейстер шёл в первой волне абордажной команды.
Второе: он делил добычу. После захвата приза квартирмейстер первым поднимался на борт, оценивал груз и распределял его строго по статьям соглашения — письменному кодексу, который подписывал каждый член экипажа при вступлении в команду. Капитан и квартирмейстер получали по две доли, штурман, боцман и канонир — по полторы, младшие офицеры — по доле с четвертью, рядовые матросы — по одной.
Третье: он следил за дисциплиной. Мелкие проступки — лень, пьянство в неурочный час, сквернословие — квартирмейстер судил сам и сам же приводил наказание в исполнение (чаще всего — порку). Серьёзные преступления — воровство у своих, дезертирство, трусость в бою — рассматривало жюри из членов команды. Но квартирмейстер и здесь выступал судьёй: он вёл разбирательство и оглашал приговор.
Четвёртое: он разрешал конфликты между членами экипажа. По знаменитой VIII статье кодекса Бартоломью Робертса драки на борту запрещались категорически. Противников высаживали на берег, квартирмейстер отводил им положенное число шагов, ставил спина к спине и командовал «повернуться и стрелять». Если первый обмен выстрелами не решал дело — в ход шли сабли. Квартирмейстер наблюдал за честностью поединка.
Пятое: он распределял провизию, воду и ром. Контролировал стюарда и кока, следил, чтобы не было воровства и расточительства. В этом смысле пиратский квартирмейстер действительно немного походил на своего сухопутного тёзку-снабженца — но это была лишь десятая часть его забот.
Шестое: он вёл корабельную бухгалтерию. В отличие от большинства пиратов, квартирмейстер обязан был быть грамотным — без этого невозможно учитывать доли добычи, вести записи о ранениях и компенсациях, сверять расходы на починку и провиант.
Седьмое: он распределял выплаты за увечья. Пиратские статьи содержали подробные таблицы компенсаций. Кодекс Джона Филлипса 1723 года предписывал: потеря правой руки — шестьсот пиастров или шесть рабов, левой руки — пятьсот пиастров или пять рабов, правой ноги — пятьсот, левой — четыреста, глаза или пальца — сто пиастров или один раб. Выплаты шли из общего котла — той части добычи, которую откладывали до дележа. Ни один королевский флот не предлагал матросу ничего подобного.
Восьмое: при захвате второго судна квартирмейстер часто становился его капитаном — командовал призовым кораблём, пока команда не принимала решение, продать его или сжечь. А если капитана убивали в бою или смещали голосованием, квартирмейстер почти всегда занимал его место.
Самый яркий пример — Джек Рэкхем, он же Ситцевый Джек. В ноябре 1718 года он служил квартирмейстером на бригантине «Рейнджер» под командованием Чарльза Вейна. Когда Вейн отказался атаковать крупный французский военный корабль, Рэкхем созвал голосование — и команда объявила капитана трусом. Вейна с пятнадцатью сторонниками высадили на отдельное судно и отправили восвояси, а квартирмейстер стал капитаном. Через два года его повесили в Порт-Ройяле, но в историю он вошёл навсегда — ещё и потому, что в его команде служили две женщины, Анна Бонни и Мэри Рид.
Были и другие известные квартирмейстеры. Хендрик ван дер Хёль — голландский капер, квартирмейстер капитана Уильяма Кидда, человек, которого современники описывали как «маленького и смуглого», из-за чего некоторые исследователи даже предполагали его африканское происхождение (документы, впрочем, подтверждают голландское). Полсгрейв Уильямс и Ричард Нортон — квартирмейстеры Сэмюэла Беллами, того самого, чей корабль «Уида» затонул у мыса Кейп-Код с грузом слоновой кости и золота. Фрэнсис Сприггс — квартирмейстер Эдварда Лоу, впоследствии сам ставший капитаном и терроризировавший атлантическое побережье.
Демократия на квартердеке
Должность квартирмейстера невозможно понять в отрыве от того социального устройства, которое пираты выстроили на своих кораблях. А выстроили они нечто поразительное — и случилось это за сто лет до того, как в Филадельфии собрался Континентальный конгресс.
На торговом судне XVIII века капитан обладал абсолютной властью. Его нанимал судовладелец, никогда не выходивший в море, — и перед ним капитан отчитывался. Матросы были расходным материалом. Один пират на суде в Бостоне сказал: «Наш капитан и его помощник обращались с нами варварски. Нам, беднякам, не добиться справедливости. Нашим командирам никто слова не скажет, сколько бы они нас ни мучили, обращаясь как с собаками».
На военном флоте было немногим лучше — плюс насильственная вербовка, когда береговые патрули хватали любого здорового мужчину в портовом кабаке и увозили в море на годы.
Пираты — в массе своей беглецы именно от этой системы — создали её полную противоположность. По выражению историка Маркуса Редикера, пиратская система распределения доходов была «одним из самых эгалитарных планов распоряжения ресурсами во всём начале XVIII века».
Смысл устройства был прост: капитан командовал в бою — и только в бою. Всё остальное время ключевые решения принимала команда голосованием: куда идти, на кого нападать, кому доверить командование. Капитана выбирали — и могли сместить в любой момент. Квартирмейстера выбирали — и он служил противовесом капитану, защищая интересы людей, которые его избрали. Серьёзные споры решало не единоличное решение, а жюри из членов экипажа.
Голландский губернатор, столкнувшись с этим устройством, записал в донесении потрясённо: «Каждый человек имеет столько же права голоса, сколько капитан». Капитан торгового судна, чудом выживший после встречи с пиратами, давал показания: «У них так мало правительства и подчинения, что все они, смотря по обстоятельствам, — капитаны, все — вожаки».
Пираты не писали конституций и не философствовали о правах человека. Они просто создали систему, при которой ни один человек на борту не мог стать тираном. Квартирмейстер был стержнем этой системы. Не «второй человек после капитана» в привычном смысле — а вторая ветвь власти, независимая от капитана и подотчётная только команде.
Почему Стивенсон посадил Сильвера на табурет квартирмейстера, а не в капитанское кресло
Капитан Флинт — отсутствующий, почти мифический персонаж. Он умер до начала действия романа: спился в трактире саваннского порта, и его последними словами, по легенде, были: «Дарби Макгроу, тащи ром…» Но тень Флинта накрывает каждую страницу. Сквайр Трелони произносит с почтительным ужасом: «Это был самый кровожадный пират из всех, какие плавали по морю. Чёрная Борода перед Флинтом — младенец».
И вот — ключевая деталь. Единственный человек, которого боялся Флинт, — его квартирмейстер. Джим Хокинс подслушивает разговор Сильвера в трактире: «Флинт боялся меня — ей-богу, боялся. Он гордился мной, но он боялся меня».
Стивенсон выстроил гениальную инверсию власти. Флинт — воплощение безжалостного террора, капитан «Моржа», чьё имя приводит в трепет английских моряков даже спустя годы после его смерти. Но на «Морже» был человек, стоявший над этим террором. Квартирмейстер.
В романе Сильвер называет своего попугая «капитаном Флинтом». Это уже не страх — это насмешка. Попугай орёт «Пиастры! Пиастры!» — и в соединении раболепного имени с нечленораздельным птичьим криком проступает весь цинизм квартирмейстера по отношению к покойному командиру. Тот, кого боялись все, стал кличкой ручного попугая.
Сильвер нанимается на «Эспаньолу» коком — и это тоже не случайно. Квартирмейстер на пиратском корабле действительно отвечал за провизию; капитуляция до должности судового повара — идеальное прикрытие для человека, который планирует захватить экспедицию изнутри.
Кстати, изначально роман назывался The Sea Cook — «Судовой кок», и лишь перед книжной публикацией редактор журнала уговорил Стивенсона сменить название на Treasure Island. Сильвер с самого начала был главным героем замысла — просто читатель до поры не догадывался, в чём именно состоит его роль.
Что стало с прототипами
Уильям Хенли, поэт и редактор, прожил бурную жизнь. Он стал одной из центральных фигур лондонского литературного мира, редактировал журналы, публиковал Томаса Гарди, Герберта Уэллса, Джозефа Конрада. Со Стивенсоном, правда, рассорился в 1888 году — обвинил жену писателя Фанни в плагиате, и переписка оборвалась. Умер в 1903-м, пятидесяти трёх лет, — непокорённый, если верить названию его самого знаменитого стихотворения.
Оуэн Ллойд исчез через два года после ограбления. Охотники за сокровищами со всех Карибских островов перекопали Норман-Айленд вдоль и поперёк; деньги кончились, а с ними исчезли и те, кого он оплачивал ради собственной безопасности. Подробности его смерти неизвестны.
До сих пор на Норман-Айленде видны неестественные впадины в почве — следы раскопок. Одна из бухт называется Money Bay, другая — Privateer Bay. Пещеру, где, по легенде, прятали сокровища Ллойда, и сегодня зовут Treasure Cave. А ресторан в бухте Нормана долгое время носил имя Billy Bones — в честь штурмана капитана Флинта.
Реальность порой оказывается хитроумнее любого романиста. Торговый капитан из Уэльса, доведённый до отчаяния, за одну ночь превращается в пирата, уходит с фантастической добычей — и закапывает её на пустынном карибском острове. Через сто тридцать лет шотландский писатель, никогда не бывавший в Карибском море, рисует карту и датирует её тем самым годом, когда произошло ограбление. А в центре вымышленной истории оказывается человек с костылём — квартирмейстер, которого боится даже самый страшный пират из всех, кто когда-либо выходил в море. Что это — цепь совпадений или тонкая литературная игра Стивенсона, всю жизнь коллекционировавшего морские истории? Как по-вашему?