Оазис кончился быстро — как всё хорошее в пустыне.
Киллиан разбудил Айрис через два часа, как и обещал. Солнце стояло в зените, и тень от пальмы съёжилась до размеров младенца. Он уже собрал рюкзаки, наполнил бурдюки и стоял на краю воды, глядя на юг.
— Видишь? — спросил он, когда Айрис подошла.
Сначала она ничего не увидела. Песок, песок, марево, дрожащее над горизонтом. Но потом — между волнами жара — проступили очертания. Зубцы. Острые, неестественно правильные, будто кто-то воткнул в землю гигантские клыки.
— Горы, — сказала она. — Те самые? Которых нет на картах?
— Они самые, — Киллиан опустил монокуляр. — Ещё день пути. Если повезёт — завтра к вечеру будем у подножия.
— А если не повезёт?
— Тогда мы умрём от жажды или встретим анаконду. Но я предпочитаю первый вариант везения.
Они пошли.
День был хуже, чем все предыдущие. Солнце висело над головой, как раскалённая наковальня. Воздух стал плотным, тяжёлым — каждый вдох требовал усилий. Айрис шла, опустив голову, глядя только на сапоги Киллиана в двух шагах впереди. Если она поднимала взгляд — глаза начинало резать от белого песка и белого неба.
Она перестала чувствовать ноги где-то после полудня. Мозг отключил боль — слишком много сигналов, слишком долго. Остались только счёт и ритм.
Шаг. Вдох. Шаг. Выдох.
Рюкзак тянул плечи к земле. Нож — тот самый, что дал Киллиан — тяжелел с каждым часом, хотя она положила его в карман куртки.
— Айрис, — голос Киллиана пробился сквозь вату в голове. — Стой.
Она остановилась. Мир качнулся.
— Пей. Маленькими глотками.
Она пила. Вода обожгла горло, хотя была тёплой. Киллиан стоял рядом, смотрел на неё — не жалея, но и не осуждая.
— Ты молодец, — сказал он.
— Правда? — прохрипела она.
— Правда. Многие ломаются на второй день. Ты идёшь четвёртый. И ни разу не попросила бросить тебя.
— А смысл? Ты всё равно не бросишь. Три тысячи, — она попыталась улыбнуться, но губы потрескались и не слушались.
Киллиан покачал головой.
— Идиотка, — сказал он беззлобно. — Ты стоишь не три тысячи. Ты стоишь гораздо больше. Просто не знаешь этого.
Он развернулся и пошёл дальше. Айрис смотрела ему в спину и не могла понять — то ли у неё начались галлюцинации, то ли этот холодный наёмник только что сказал что-то, похожее на комплимент.
Она пошла за ним.
Горы приближались медленно, как во сне — когда бежишь изо всех сил, а дорога не кончается. Но к вечеру они стали реальными. Не миражом. Настоящими — с тенью, с камнями, с холодом, который потянул от их подножия.
Киллиан нашёл расщелину между двумя скалами — узкую, незаметную с расстояния.
— Вход, — сказал он, касаясь пальцами шершавого камня. — Жрец говорил, что он выглядит как трещина. И что внутри — темнота, которая длится час. Дальше — двери.
— И ловушки? — спросила Айрис, вглядываясь в черноту расщелины.
— И ловушки.
Он достал из рюкзака масляную лампу — маленькую, кованую, с фитилём и трутом. Чиркнул кремнем. Огонёк загорелся — крошечный, но живой.
— Держи, — он протянул лампу Айрис. — В темноте ты не боишься?
— Боюсь. Но в темноте не убивают.
— Ошибаешься, — сказал Киллиан и шагнул в расщелину первым.
***
Темнота оказалась плотной, как одеяло. Лампа выхватывала из мрака только каменные стены — в двух шагах от них, не дальше. Воздух пах сыростью, плесенью и чем-то старым — таким старым, что у этого запаха не было названия.
Айрис шла за Киллианом, держа лампу высоко, чтобы свет падал ему на плечи. Ей казалось, что прошла вечность, но на самом деле — не больше часа. Расщелина расширилась, потом ещё, и вдруг они вышли в огромный зал.
Лампа была бессильна против такой тьмы. Но Киллиан, похоже, ждал этого.
— Смотри на стены, — сказал он.
Айрис подняла лампу. Свет скользнул по камню — и камень ответил. Вдоль стен, на высоте человеческого роста, тянулись линии. Сначала Айрис подумала, что это трещины. Потом поняла — рисунок. Древние символы, выбитые в скале, покрытые чёрной патиной тысячелетий.
— Это язык, — выдохнула она. — Я его... я его почти понимаю.
— Жрец говорил, что картограф увидит дорогу, — Киллиан отошёл в сторону, давая ей пространство. — Смотри. Читай.
Айрис пошла вдоль стены, водя пальцами по символам. Они были шершавыми, холодными, но под её прикосновением будто оживали.
— Здесь сказано... — она нахмурилась, подбирая слова. — «Тот, кто ищет сердце, должен потерять голову. Тот, кто ищет покой, должен потерять страх. Двери откроются только для двоих — солдата и картографа. Ибо война без карты слепа, а карта без войны — мертва».
— Романтично, — прокомментировал Киллиан из темноты. — Что дальше?
Айрис прошла ещё несколько шагов. Символы менялись — становились мельче, злее.
— «Первый зал — зал Зеркал. Он покажет тебе то, чего ты боишься. Не отводи глаз. Тот, кто убегает от страха, навсегда остаётся в зале. Тот, кто смотрит в лицо — проходит дальше».
— Зеркала, — Киллиан подошёл ближе. — Я не вижу никаких зеркал.
— Они здесь, — Айрис подняла лампу. — Просто мы их пока не включили.
Она коснулась пальцем последнего символа — круга с точкой в центре. Камень под её рукой дрогнул. И мир перевернулся.
Лампа погасла. Но темнота длилась только мгновение. Потом зал засветился — ровным, холодным светом, у которого не было источника. И отовсюду — с пола, с потолка, со стен — на неё смотрели отражения.
Зеркала.
Они были везде. Тысячи их, миллионы — бесконечная галерея Айрис и Киллиана, повторённых до бесконечности.
— Не смотри в стороны, — сказал Киллиан, и его голос размножился, отразился, вернулся эхом со всех сторон. — Смотри только на меня.
— Я... — Айрис попыталась сделать шаг и замерла.
Потому что в одном из зеркал, прямо перед ней, было не её отражение.
Отец.
Он стоял на крыльце их дома, в той самой рубашке, которую носил по праздникам. В руках — карты. Те самые, из-за которых она здесь.
— Дочка, — сказало отражение её отца, и голос был точь-в-точь — хрипловатый, виноватый. — Ты простишь меня?
— Не смотри, — рявкнул Киллиан, но голос его доносился будто из другого мира.
Айрис не могла отвести глаз.
— Простишь? — повторил отец и шагнул вперёд, прямо из зеркала. — Я не хотел. Я проиграл. Ты же знаешь, какой я. Ты всегда знала. Просто прости.
— Ты продал меня, — прошептала Айрис. — Ты продал меня за долги, которые сам сделал.
— Я люблю тебя.
— Любовью не торгуют!
Отец заплакал. Настоящими слезами, которые текли по его морщинистым щекам. Протянул руки.
— Обними меня, дочка. Один раз. И я уйду.
Айрис сделала шаг. Ещё один. Её рука потянулась к отцу — и вдруг чья-то железная хватка схватила её за запястье.
Киллиан.
— Это не он, — сказал он, и его лицо было белым, как мел. — Смотри. Смотри на его глаза.
Айрис посмотрела. Глаза отца были чёрными — не карими, а совершенно чёрными, без зрачков, без белка. Две дыры в лицо.
— Оно не плачет, — сказал Киллиан. — Это не слёзы. Это зеркальное стекло.
Отец — та вещь, что приняла его облик — взвыла. И рассыпалась на тысячи осколков.
Айрис вырвала руку из хватки Киллиана. Дышала тяжело, прерывисто.
— Ты видел? — спросила она. — Ты видел то же самое?
— Я видел своё, — ответил он тихо. — И не хочу говорить об этом.
— Киллиан...
— Я сказал — не хочу.
Он пошёл вперёд, расталкивая зеркала плечами. Они звенели, но не разбивались. Просто отодвигались, давая дорогу.
Айрис смотрела на его спину. Он шёл ровно, не оглядываясь. Но она заметила — его правая рука дрожала. Совсем чуть-чуть. Так, что не увидел бы никто, кроме неё.
Он видел своё повешение, — поняла Айрис. Или что-то похуже.
Она догнала его. И, сама не зная зачем, взяла за руку.
Киллиан замер.
— Что ты делаешь? — спросил он, не глядя на неё.
— Не знаю, — честно ответила Айрис. — Но в прошлый раз, когда мы шли через зеркала по отдельности, они нас чуть не сожрали. Жрец сказал: «двери откроются для двоих». Может, и зеркала боятся двоих.
Киллиан молчал так долго, что Айрис уже хотела отпустить его руку — но не отпустила.
— Ладно, — сказал он наконец. — Но если спросишь, что я видел — я оставлю тебя в следующем зале.
— Договорились.
Они пошли дальше — рядом, почти плечом к плечу, держась за руки. Зеркала больше не показывали монстров. Они просто отражали двоих — грязных, уставших, но идущих вместе.
***
Второй зал оказался ещё страшнее.
Потому что в нём не было ничего.
Пустота. Бесконечная, серая, давящая. Пол, потолок и стены исчезли — осталось только пространство, в котором звук умирал, не родившись.
— Где мы? — прошептала Айрис, но не услышала собственного голоса.
Киллиан сжал её руку — значит, он ещё рядом.
И вдруг в пустоте появился звук. Шёпот. Множество голосов, которые говорили одновременно, перебивая друг друга.
Предательница.
Ты подписала бумаги сама.
Никто не тащил тебя за руку.
Ты хотела уйти.
— Это неправда, — сказала Айрис, и на этот раз голос прозвучал — слабо, но слышно.
Ты ненавидела отца.
Ты хотела, чтобы он исчез.
Он исполнил твоё желание.
— Я не хотела, — её голос дрогнул. — Я не хотела рабства. Я не хотела рудников. Я хотела...
Что?
Что ты хотела, Айрис?
Свободы?
Но ты выбрала долг вместо свободы. Ты подписала бумаги. Ты сама.
— Я доверяла ему, — она уже кричала, но в пустоте крик звучал как шёпот. — Я доверяла своему отцу!
Глупая.
Доверие — это слабость.
Ты слабая, Айрис.
Тебя продали, потому что ты слабая.
Ты лежала в песке, пока он убивал.
Ты ничего не умеешь.
Ты обуза.
Айрис отпустила руку Киллиана. Не потому, что хотела — потому что пальцы разжались сами.
— Нет, — сказала она в пустоту. — Я не обуза.
Докажи.
Возьми нож.
Всади в себя.
Стань свободной.
— Нет!
Голоса засмеялись. Айрис закрыла уши руками, но смех проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь череп — прямо в мозг.
Слабая.
Слабая.
Слабая.
— Заткнитесь! — заорал Киллиан.
И пустота взорвалась.
Он не кричал — он рычал. С такой яростью, что голоса замолчали на секунду. А потом заговорили снова — но уже с ним.
Трус.
Ты бросил своих солдат.
Ты бежал, как крыса.
Тебя повесили, и это было правильно.
Правильно.
ПРАВИЛЬНО.
— Я спас двадцать семь человек, — сказал Киллиан спокойно. Так спокойно, что это было страшнее крика. — Вы можете называть меня трусом. Но я знаю правду.
А твоя мать?
Ты бросил и её.
Она умерла одна.
Ты даже не попрощался.
Киллиан замолчал. Айрис почувствовала, как он напрягся — весь, от плеч до кончиков пальцев.
— Мать умерла, когда я был в походе, — сказал он тихо. — Я не виноват.
Ты не приехал на похороны.
Ты боялся.
Ты всегда боишься.
— Я не боюсь.
А чего ты боишься, Киллиан?
Покажи нам.
Открой сердце.
Мы видим всё.
И вдруг в пустоте появилась картина. Киллиан — молодой, без шрамов — стоит на коленях перед могилой. Рядом никого. Он плачет. Он просит прощения у женщины, которой уже нет.
— Хватит, — сказал Киллиан. Голос сел. — Хватит.
Плачь, солдатик.
Плачь.
Мамочка не придёт.
Мамочка не спасёт.
Айрис видела, как он сломался. Не внешне — внутри. Как что-то щёлкнуло в его груди, и плечи опустились.
Она не думала. Просто шагнула к нему и обняла.
— Не слушай их, — сказала она ему в плечо. — Это не правда. Ни одно слово.
— Ты не знаешь, — прохрипел он.
— Знаю. Потому что они говорили то же самое мне. Что я слабая. Что я обуза. Что меня продали, потому что я того заслуживаю.
— И ты поверила?
— На секунду. А потом поняла: это не мой голос. Это голоса тех, кто хотел меня сломать. Отец. Надсмотрщики. Аукционист. Они внутри меня, потому что я позволила им там поселиться. Но я могу их выгнать.
Она отстранилась, посмотрела ему в глаза. В пустоте его лицо казалось призрачным — но живым.
— Выгони их, Киллиан. Скажи им, что ты не трус. Что ты спас двадцать семь человек. Что ты не бросил мать — ты был в походе, потому что защищал других матерей. Скажи.
Он молчал. Голоса зашептались снова — тихо, настойчиво.
Слабость.
Любовь — это слабость.
Она тебя предаст.
Все предают.
Ты останешься один.
— Нет, — сказал Киллиан.
Что — нет?
— Я не останусь один. И она меня не предаст.
Откуда ты знаешь?
— Знаю.
Он повернулся к пустоте и сказал громко, чётко, как командир на плацу:
— Я — Киллиан из рода Ветров, бывший капитан Третьей Северной армии. Я не трус. Я не предатель. Я вытащил своих людей с поля боя, потому что присягал защищать, а не убивать. Моя мать умерла в мире. Я оплакал её там, где мог. И я не стыжусь своих слёз.
Пустота вздрогнула.
— А вы — пустой звук, — продолжил он. — Вы — страх тех, кто боится жить. Убирайтесь.
И пустота исчезла.
Они стояли в каменном зале — обычном, без зеркал, без голосов. Только дверь в дальнем конце — массивная, бронзовая, с барельефом двух фигур, держащихся за руки.
Айрис всё ещё обнимала Киллиана. Он всё ещё не отстранялся.
— Отпусти, — сказал он тихо.
— Сейчас.
— Я сказал — отпусти.
Она отпустила. Киллиан отошёл на два шага, отвернулся. Она видела, как ходят желваки на его скулах.
— Ты не должна была этого видеть, — сказал он.
— Ты не должен был видеть моего отца-монстра. Но мы оба видели.
— Это другое.
— Почему? — Айрис подошла ближе. — Потому что ты капитан? Потому что ты наёмник? Потому что ты мужчина? Киллиан, мы прошли через ад. В прямом смысле. И ты держал меня за руку, когда я чуть не бросилась в объятия зеркальной твари. А я держала тебя, когда голоса пытались тебя раздавить. Мы квиты.
Он медленно повернулся. В его глазах стояли слёзы — не скатившиеся, не выплаканные, но настоящие.
— Ты странная, — сказал он.
— Знаю, — она улыбнулась. — Меня уже продавали за это.
Он хмыкнул — скорее звук, чем смех. Потом шагнул к бронзовой двери, положил ладонь на барельеф.
— Идём. Третий зал. Надеюсь, там хотя бы дракон.
— Дракон был бы проще, — сказала Айрис, вставая рядом с ним.
Они толкнули дверь вместе.
***
Третий зал оказался библиотекой.
Огромной, бесконечной, уходящей вверх и в стороны. Стеллажи до потолка, свитки в кожаных тубусах, книги в переплётах из металла и дерева. В центре — каменный стол, на котором лежало что-то маленькое, тёмное.
— Это здесь, — сказал Киллиан, и его голос прозвучал благоговейно. — «Сердце Пустоты».
Они подошли к столу. На чёрной бархатной подушке лежал камень. Размером с куриное яйцо, тёмно-фиолетовый, почти чёрный, с прожилками, которые пульсировали — слабо, как сердцебиение.
— Возьми, — сказала Айрис.
Киллиан протянул руку — и замер в двух дюймах от камня.
— Боишься? — спросила она.
— Я всю жизнь шёл к этому моменту. А теперь... не знаю, что будет дальше.
— Может, ничего, — пожала она плечами. — Может, это просто камень. А всё остальное — легенды.
— Ты не веришь в легенды?
— Я верю в карты, Киллиан. В линии, которые можно провести от точки А до точки Б. Всё остальное — ветер.
Он усмехнулся. И взял камень.
Ничего не произошло. Ни вспышки, ни ветра, ни грома. Просто камень в его ладони — тёплый, живой на ощупь.
— Оно работает? — спросила Айрис.
— Не знаю, — он сжал камень в кулаке. — Но мы найдём способ узнать.
Он сунул «Сердце Пустоты» в кожаный мешочек, спрятал за пазуху. Потом обвёл взглядом библиотеку.
— Жрец говорил, что здесь есть второй выход. На поверхность, с другой стороны гор. Дорога к побережью.
— И как нам его найти?
— Картографы всегда находят выход, — сказал Киллиан и посмотрел на неё. — Или ты забыла, кто ты?
Айрис оглядела стены. Стеллажи, книги, свитки. Но если присмотреться — за книгами прятались символы. Те же самые, что в первом зале. Указывающие путь.
— Сюда, — сказала она и пошла между стеллажами.
Киллиан пошёл за ней.
Они шли через библиотеку долго — мимо фолиантов на мёртвых языках, мимо карт, свёрнутых в трубочки, мимо статуй древних жрецов с пустыми глазницами. И ни разу не разжали рук.
В конце библиотеки оказалась дверь — деревянная, обитая медью. За ней — лестница. Сто тридцать две ступени вверх, к свету.
На последней ступени Киллиан остановился.
— Айрис, — сказал он.
— М-м?
— Там, в зале голосов... Спасибо.
Она обернулась. Он стоял на две ступени ниже, так что их глаза оказались на одном уровне.
— Не за что, — ответила она.
— Я не умею... — он запнулся, подбирая слова. — Я не умею говорить такие вещи. Спасибо за то, что не отпустила.
— Ты сам не отпустил меня в зале зеркал, — сказала Айрис. — Мы квиты, помнишь?
— Помню.
Он шагнул вверх, оказался рядом. Секунду они смотрели друг на друга — близко, слишком близко для наёмника и его картографа. Потом Киллиан отвернулся и толкнул дверь.
Наружу ударил свет. Настоящий, солнечный, живой. Пустыня кончилась.
Впереди, внизу, синело море.
Конец третьей главы.
Продолжение следует ....