Жанна с усилием терла тряпкой по стене, тщательно разглаживая свеже-приклеенную полосу обоев с абстрактным рисунком. Она отступила на шаг и окликнула подругу:
— Вика, глянь, ровно мы этот кусок прилепили?
Виктория лениво задрала голову от дивана:
— Да нормально.
Хозяйку двухкомнатной квартиры такой ответ не устроил. Она недовольно поморщилась и настояла:
— Вика, ну ты отойди подальше, с расстояния посмотри, как это смотрится.
Она усмехнулась. — Или тебе так трудно оторвать своё драгоценное тело от дивана и пройти пару метров?
Подруга раздражённо вздохнула, но всё‑таки поднялась. Дошла до двери и оттуда, прищурившись, принялась внимательно осматривать комнату. Жанна не выдержала:
— Ну как?
— В целом, да, нормально, — вынесла вердикт Виктория. — Если не придираться к мелочам. А вообще смотрится хорошо. Обои такие… весёленькие. Вроде даже светлее стало.
Жанна удовлетворённо кивнула, не забыв при этом погладить себя по самолюбию:
— У меня глаз на такие вещи намётан. Я же сама обои выбирала. Как только эти увидела — сразу поняла, что именно они сюда просятся.
Вика уже вернулась к дивану и устроилась, выбирая позу поудобнее, но сверху раздался голос:
— Эй, подруга! Мы же договаривались сегодня эту комнату добить. Тут всего три полосы осталось доклеить.
Вика вяло махнула рукой:
— Жанна, я что‑то вообще выжата, как лимон. Может, на сегодня хватит? Завтра вечером догоним.
Ионова спрыгнула со стола и встала перед подругой, уперев руки в бока:
— И после этого верь твоим обещаниям. Это же ты меня на этот долбаный ремонт сподвигла. Уговаривала: "За два дня управимся, даже не заметим". А теперь — «давай перенесём». Мне, между прочим, завтра после работы совсем не улыбается с клеем возиться.
Виктория виновато улыбнулась, пожала плечами:
— Жанночка, ну прости ты свою негодяйку. Я сегодня реально никакая. Всю ночь глаза не сомкнула, под утро только размякла, а уже Мирона в садик везти надо. Ещё хорошо, что смена не моя, выходной. А так бы ещё и на работе валяться пришлось.
Она плюхнулась на диван, предусмотрительно накрытый плёнкой — Жанна заранее позаботилась, чтобы мягкая мебель не пострадала от ремонта. Косметический ремонт она собиралась сделать уже давно, но всё время что‑то мешало: то денег не хватало, то времени. И вот наконец всё сошлось. Вика бодро пообещала помочь «по полной программе», но почти сразу начала сдавать позиции.
С одной стороны, её можно было понять. С другой — зачем брать на себя обязательства, если точно знаешь, что не потянешь? Эти мысли вихрем пронеслись в голове Жанны, и она уже набрала воздух, чтобы вылить всё накопившееся раздражение на подругу. Но, заметив в её глазах усталую тоску, передумала: волна жалости накрыла сильнее праведного гнева.
Жанна присела рядом и мягко спросила:
— Викуся, у тебя всё настолько плохо?
Добровольная помощница то ли вздохнула, то ли тихо всхлипнула:
— Ой, Жанна… «Плохо» — это ещё мягко сказано. Я вообще не представляю, как дальше жить.
Жанна знала, о чём речь. Она буквально шаг за шагом проживала вместе с Викторией все беды последних полугода. Но ситуация была настолько запущена, что ни сочувствие, ни советы, ни её активное участие ничего кардинально изменить не могли.
Проблема была простой и страшной: после внезапной смерти мамы Вика фактически лишилась крыши над головой. Татьяна Ефимовна много лет мела улицы и убирала подъезды, получая за свой труд копейки, но взамен им с дочерью и внуком выделили благоустроенную служебную квартиру.
Женщина мечтала оформить жильё в собственность, но болезнь не дала ей шанса. Всего за несколько месяцев ещё относительно молодая, крепкая раньше Татьяна буквально растаяла на глазах. Вика смотрела, как мать уходит, и ничего не могла сделать.
Сначала она бегала по врачам, хваталась за любую возможность:
— Пожалуйста, спасите маму. Ну должна же быть какая‑то возможность продлить ей жизнь…
Ответы были однотипными:
— В данном случае мы бессильны.
Или:
— К сожалению, болезнь слишком далеко зашла.
Лишь однажды одна пожилая врач, помолчав, сказала чуть откровеннее:
— Девушка, мне неприятно произносить такие вещи, но я обязана. Теоретически вашу маму можно попытаться спасти и сейчас. Но для такого лечения нужны деньги. Очень большие деньги.
На лице доктора появилась неприятная, кривоватая улыбка. Вике в тот момент до ломоты в пальцах захотелось врезать этому человеку по лицу, но она прекрасно понимала, чем для неё обернётся такая выходка.
Весь вечер она тихо просидела на кухне, уткнувшись в сложенные на столе руки и молча рыдая. При матери она старательно держалась, не хотела омрачать ей последние дни. Денег на дорогостоящее лечение взять было неоткуда: богатых родственников не имелось, а зарплата нянечки в детском саду позволяла лишь как‑то сводить концы с концами.
Это и мучило сильнее всего. Виктория плохо спала, почти не ела, но жаловаться не привыкла. Жанна, работавшая в этом же саду воспитателем в подготовительной группе, заметила, как подруга с каждым днём всё больше превращается в бледную тень самой себя. Их дружба как раз начала крепнуть: совпадали и вкусы, и взгляды на жизнь, и чувство юмора.
Однажды Ионова, отбросив приличия, спросила напрямую:
— Вика, ты похожа на тень отца Гамлета. Может, расскажешь, что у тебя происходит?
Виктория словно ждала этого вопроса. Она выговорилась: рассказала и про диагноз, и про безнадёжные попытки найти деньги, и про собственное бессилие.
Жанна не стала давать громких обещаний, но на следующий день пробежалась по своим знакомым, попыталась навести нужные справки. Вечером, когда родители забрали детей, она подошла к Вике и честно произнесла:
— Вика, я прекрасно понимаю, как тебе тяжело. Я бы с огромным удовольствием помогла, но сама живу от получки до аванса. Чуда тут, боюсь, не будет. Тебе остаётся только одно — смириться с реальностью и сделать всё, чтобы последние дни мамы прошли достойно. Чтобы она уходила спокойно, зная, что ты рядом.
У Виктории не осталось иного выхода, кроме как последовать этому жестокому, но честному совету. Вечерами она сидела у маминой постели, вспоминала смешные истории из детства, а по ночам, зажав зубы, тихо заливала подушку слезами.
Она очень старалась, чтобы ни мать, ни маленький сын не увидели её в таком состоянии. Но дети наблюдательны. И однажды Мирон всё выложил бабушке:
— Бабуля, мама ночью всё время плачет. Я спрашивал, а она не говорит, кто её обидел.
В тот момент Виктория стояла на кухне, размешивая маме специальное питание. Услышав слова сына, она бросила ложку и поспешила в комнату.
— Мамуля, у Мирона фантазия бурная, — поспешно заговорила она. — Я просто не высыпаюсь, вот глаза и краснеют по утрам, слезятся. Может, аллергия какая. Ты же сама рассказывала, что в детстве у меня каждую весну на цветение реакция была.
Татьяна Ефимовна долго, пристально смотрела на дочь, потом очень тихо произнесла:
— Вика, болезнь у меня тяжёлая, но голову пока не отшибло. Я всё вижу, всё слышу. Отправь Мирончика на кухню, мне нужно с тобой поговорить.
В её голосе прозвучало что‑то такое, что насторожило Викторию. Она отвела сына на кухню, быстро налила ему кашу.
— Мирон, пока всё не съешь, из‑за стола ни шагу, ясно?
Мальчик метнул на мать хмурый взгляд:
— А что мне за это будет?
Вика поцеловала его в макушку:
— Если послушаешься и всё до последней ложки съешь — куплю тебе мороженое.
— Идёт, — согласился он, тут же энергично взявшись за ложку.
Зная, как ребёнок умеет ускоряться ради «бонуса», Виктория поспешила обратно в комнату. Она невольно вздрогнула, увидев, насколько изменилась мать за последние дни: заострившиеся нос и скулы, кожа с болезненным синеватым оттенком.
Не открывая глаз, Татьяна Ефимовна устало усмехнулась:
— Ну что, дочка? Сильно страшная у тебя мать?
Вика торопливо заговорила, пытаясь отмахнуться от сказанного:
— Мам, ну не говори ерунды. Просто бледная, и всё.
— Это ты ерунду говоришь, чтобы меня подбодрить, — слабо отмахнулась женщина. — Вика, у меня времени почти не осталось.
Дочь хотела возразить, но мать остановила её лёгким движением руки:
— Не перебивай. Дай мне договорить.
Каждое слово давалось ей с трудом, она часто сбивалась, переводила дыхание.
— Когда меня не станет, ты останешься одна. И самая большая беда — квартира. Я не успела оформить документы, хотя имела полное право. Мне ведь обещали, что после двадцати лет работы жильё закрепят за мной. Ты сходи в нашу контору, поговори с начальством. Они же люди, не звери, пожалеть должны сироту. Все бумаги в тумбочке под телевизором. Там же адрес твоего отца. Может, он не откажет родной дочери в помощи…
Про то, что в крайнем случае можно обратиться к отцу, мать говорила ей и раньше, но Вика сама мысль об этом считала для себя унизительной. Она слишком хорошо помнила, как Виктор Дмитриевич уходил из семьи.
— Таня, ты настолько примитивна, что мне стыдно появляться с тобой в приличном обществе, — кричал он тогда. — И ты прекрасно знаешь, что я бы никогда на тебе не женился, если бы ты по глупости не залетела. Но я не собираюсь расплачиваться за ошибки своей юности всю жизнь.
Вика, затаив дыхание, сидела на маленьком табурете и слушала, почти ничего не понимая из этих обвинений. Мать молча вытирала слёзы, но когда он замолчал, тоже не выдержала:
— И я жалею, что встретила тебя. Если бы не ты, я уехала бы в город к Андрею, и у меня была бы совсем другая жизнь.
Отец расхохотался:
— К кому? К тому сопливому студенту, который тебя поматросил и бросил?
— Неправда! — вскрикнула мать. — Это я его отшила по твоей просьбе. Или ты уже забыл, как клялся в вечной любви и горы золотые обещал?
Виктор Дмитриевич её уже не слушал — ему явно нравилось издеваться. Тогда маленькая Вика не выдержала. Подошла и, дрожа, сказала:
— Папа, ты плохой. Ты маму обижаешь. Уходи от нас.
Он схватил её за шиворот, как котёнка:
— Пока это мой дом, а вы с мамкой можете сами валить. Таня, не подзуживай девчонку.
Мама сорвалась, кинулась на него с кулаками:
— Отпусти ребёнка! До чего надо дойти, чтобы родную дочь выгонять?! Уйдём мы, не переживай.
Вика уже не помнила, ушли они наутро или чуть позже, но момент ухода врезался в память:
— Пойдём, доча, в город. У меня там есть хорошая знакомая, она нам поможет, — сказала тогда мать.
Эту знакомую Вика запомнила смутно, но именно она устроила Татьяну Ефимовну на работу с служебной квартирой. Так они вдвоём и жили, пока не появился Мирон, а потом — втроём.
Про свою собственную неудачную любовь Виктория старалась не вспоминать: боль до конца так и не затянулась. Сергею она верила безоглядно, готова была на всё, а он просто использовал её, а затем холодно отстранился:
— Вика, прости, но у нас с тобой ничего не выйдет, — произнёс он однажды.
Она только глазами хлопала:
— Серёжа, но ты же раньше совсем другое говорил…
Он посмотрел на неё с откровенным презрением:
— Мало ли что я говорил. Да, когда‑то у меня к тебе были какие‑то чувства. Прошло. Если по‑простому — ты мне надоела.
После этих слов Сергей развернулся и, уже уходя, бросил через плечо:
— И не вздумай меня искать. Ничего этим не добьёшься, только хуже себе сделаешь.
Виктория знала: если он захочет отомстить, ничто его не остановит.
продолжение