— Мама, ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — голос Ларисы в трубке был такой, что Нинель Викторовна машинально отодвинула телефон от уха. — Мне только что написала Тамара. Твоя коллега из НИИ. Написала, что нашла тебя на каком-то сайте знакомств, там твоя фотография, и там написано «ищу серьёзные отношения»! Мама!
Нинель Викторовна стояла у окна и смотрела во двор, где двое мальчишек гоняли мяч между припаркованными машинами. Чужие мальчишки, не её внуки. Её внуки были в школе.
— Лариса, — сказала она негромко, — перезвони мне вечером.
— Никакого вечером! Ты объясни мне сейчас — что это такое?
— Это сайт знакомств. Там написано, как ты правильно заметила.
Пауза была такой долгой, что Нинель Викторовна подумала: не прервалась ли связь.
— Мама. — Голос у Ларисы стал другим. Тихим и очень страшным. — Тебе шестьдесят два года.
— Я знаю, сколько мне лет.
— Тебе не кажется, что это... что ты... — Лариса не договорила. Видимо, подбирала слово.
Нинель Викторовна подобрала за неё:
— Это тебе кажется неприличным?
Молчание.
— Перезвони вечером, — повторила Нинель Викторовна и нажала отбой.
Мальчишки во дворе засмеялись над чьим-то промахом.
***
Нинель Викторовна Колесникова прожила вдовой двадцать один год. Муж умер рано — пятидесяти не было, — и она сначала не верила, потом верила, но не принимала, потом приняла и стала жить дальше. Так, как умеют жить женщины её поколения: плотно, без зазоров, без паузы на себя.
Лариса тогда заканчивала институт. Ипотека на квартиру в Подмосковье была взята год назад. Была работа в НИИ — старший научный сотрудник, кандидат химических наук, — был оклад, была надбавка, было то, что тогда называлось «держаться». Она держалась. Выплатила ипотеку. Выдала дочь замуж. Понянчила внуков — сначала Богдана, потом Соню.
А потом Богдан и Соня пошли в первый класс. И Нинель Викторовна вышла на пенсию. И в квартире стало тихо.
Тишина была нормальная, обычная. Утром, днём, вечером, ночью. Иногда Нинель Викторовна разговаривала с кошкой — но кошка умерла два года назад, — и она поняла, что разговаривает уже сама с собой.
В марте подруга Тамара — не подруга даже, бывшая коллега из НИИ — прислала ссылку. «Нин, смотри, там очень приличный сайт, для нашего возраста специально». Нинель Викторовна ссылку открыла, хмыкнула, закрыла.
В сентябре открыла сайт снова.
Зарегистрировалась в октябре. Поставила фотографию — ту, где она в сером пальто на фоне осенних деревьев, хорошая фотография, Богдан снял на прогулке. Написала коротко: вдова, двое взрослых внуков, люблю театр, классическую музыку, долгие прогулки. Ищу человека для общения и, возможно, большего.
«Возможно, большего» она долго не могла написать, недели две. Написала всё-таки.
Профиль был открытый. Тамара, которая прислала ссылку, сама сидела на том же сайте — это выяснилось потом, — нашла её фотографию, всё прочитала и решила, что дочь Нинель, Лариса обязательно должна знать. Из лучших побуждений, надо полагать.
***
Дочь перезвонила не вечером, а через три часа. Очевидно, к тому времени успела позвонить мужу.
— Мама, мы с Костей поговорили.
— Хорошо, — сказала Нинель Викторовна.
— Мы оба считаем, что ты не отдаёшь себе отчёта. Ты понимаешь, какие люди сидят на этих сайтах? Мошенники, альфонсы — им только деньги нужны, пенсия твоя. Мама, ну это же элементарно.
— Я химик, Лариса. Я не идиотка.
— Я не говорю, что ты идиотка! — Голос дочери поднялся. — Я говорю, что люди в таком возрасте... что это просто... мама, тебе же неловко должно быть! Перед людьми неловко! Я не знаю, что говорить знакомым, соседям — ты думала об этом?
Нинель Викторовна помолчала.
— О знакомых думала, — сказала она. — Недолго.
— Ма-ма.
— Лариса, я тебя очень люблю. Спокойной ночи.
***
Коллеги из НИИ узнали от Тамары — та явно не ограничилась Ларисой. Нинель Викторовна иногда заходила в институт — там работала давняя приятельница Зоя Александровна, они ходили вместе обедать в соседнее кафе. В ноябре, когда Нинель Викторовна пришла в условленное время, в коридоре столкнулась с двумя лаборантками — молодыми, лет тридцати. Они замолчали при виде её резко, как отрезало.
Зоя Александровна за обедом была чуть осторожнее обычного. Потом всё-таки сказала:
— Нин, слушай... ходят разговоры.
— Знаю, — сказала Нинель Викторовна и взяла вилку.
— Ну как ты вообще?
— Ем щи. А ты как?
Зоя Александровна помолчала, потом засмеялась.
— Ты всегда такая была, — сказала она, и это прозвучало как похвала.
Но разговоры ходили. Это чувствовалось в том, как Тамара здоровалась — чуть дольше обычного задерживала взгляд, словно проверяла реакцию. В том, как одна из лаборанток — та, что помоложе — на корпоративе в декабре, куда пригласили и бывших сотрудников, сказала кому-то вполголоса «она реально зарегистрировалась, да, представляешь» и не договорила, заметив Нинель Викторовну рядом.
Нинель Викторовна взяла бокал с апельсиновым соком и отошла к окну.
Было неприятно. Она не стала себе врать, что не было неприятно.
***
Хуже всего оказалась соседка.
Виктория Маратовна жила на той же лестничной клетке тридцать лет. Они были не подруги — просто соседи, здоровались, иногда передавали друг другу ключи, когда надо было принять посылку. Отношения ровные, нейтральные.
В декабре, столкнувшись у лифта, Виктория Маратовна посмотрела на неё с таким выражением, которое Нинель Викторовна видела последний раз в детстве — так смотрела учительница на ученика, пойманного на вранье.
— Нинель, — сказала Виктория Маратовна, и больше ничего не сказала, только покачала головой.
Нинель Викторовна вошла в лифт.
— Что — Нинель? — спросила она.
— Ну... — Виктория Маратовна пожала плечами. — Старая, а туда же.
Двери лифта закрылись.
Нинель Викторовна стояла в кабине лифта одна и смотрела в собственное отражение в металлической двери. Отражение было размытое, как всегда в этих старых лифтах, но себя узнать можно было. Шестьдесят два года. Волосы с легкой проседью, убранные в узел. Прямая осанка — это с детства, мама говорила «не сутулься». Серое пальто.
Старая.
Она вышла на своём этаже, открыла квартиру и прошла на кухню. Поставила чайник.
Сайт она в тот вечер не открывала. Открыла на следующий день.
***
На сайте знакомств Нинель Викторовна провела три месяца и познакомилась с четырьмя мужчинами.
Первый — Виктор, семьдесят лет, бывший инженер — написал ей три сообщения: первые два приличные, третье такое, что она его заблокировала немедленно и потом ещё долго сидела с совершенно пустым взглядом, пялясь куда-то в стену.
Второй — Геннадий, шестьдесят восемь — был вежлив, аккуратен, они переписывались две недели и даже встретились в кафе. Геннадий оказался хорошим человеком. Он рассказал ей про детей, про внуков, про дачу. Нинель Викторовна рассказала про НИИ и театр. Они просидели полтора часа, и всё было правильно и мертво, как музей.
Расстались тепло. Больше не списывались.
Третий — Михаил — сразу начал с того, что у него финансовые затруднения и не могла бы она... Нинель Викторовна не дочитала.
Четвёртый — Александр — звонил ей по вечерам и подолгу молчал в трубку, потом говорил «как вы?» и снова молчал. После третьего звонка она поняла, что это уже другой вид одиночества — чужое, которое на неё перекладывают. Написала ему вежливо, что не готова продолжать общение. Александр не ответил.
В январе она удалила профиль.
Не потому, что сдалась. Просто надоело.
***
Лариса неожиданно приехала в конце января, с Костей. Нинель Викторовна открыла дверь и увидела их лица: подчёркнуто нейтральные, что значило — разговор был заготовлен.
— Проходите, — сказала она.
Они сели в гостиной. Костя — зять, муж Ларисы, высокий молчаливый человек, работавший в строительной компании — сел в кресло, опустил голову и начал изучать рисунок на ковре.
— Мама, — начала Лариса, — мы хотим поговорить серьёзно.
— Я вижу.
— Ты удалила свой профиль?
— Удалила.
— Слава богу. — Лариса выдохнула. — Значит, ты сама всё поняла.
Нинель Викторовна посмотрела на дочь. Лариса была похожа на неё в молодости — такая же прямая осанка, такие же тёмные глаза, только мягче, — и сейчас она смотрела на мать с облегчением человека, который считает, что кризис миновал.
— Я ничего не поняла, — сказала Нинель Викторовна.
Лариса замерла.
— Я удалила профиль, потому что конкретный сайт не дал результата. Это не значит, что я отказалась от идеи.
— Мама...
— Лариса, послушай меня внимательно. — Нинель Викторовна сложила руки на коленях. — Твоему папе было сорок восемь лет, когда он умер. Мне было сорок один. Ты понимаешь, что это такое — сорок один год?
Молчание.
— Я не жалею ни об одном дне, пока ты росла. Ни об одном. Но ты выросла. Внуки пошли в школу. И мне шестьдесят два года, и я живу одна, и я имею право... — Она остановилась, подождала, пока голос выровняется. — Я имею право не доживать. Я имею право жить.
Костя кашлянул в кулак и продолжил изучать ковер.
Лариса молчала долго. Потом сказала тихо:
— Я просто боюсь, что тебя обманут.
— Я знаю, — сказала Нинель Викторовна. — Это отдельная тема. Давай ее тоже обсудим, если хочешь.
Они просидели ещё час. Уходя, Лариса обняла её — крепко, как в детстве, — и ничего не сказала. Костя в прихожей пожал ей руку и тоже промолчал, но смотрел иначе, чем пришёл.
Нинель Викторовна закрыла за ними дверь и подумала: «Вот и поговорили».
Но легче не стало. Только яснее.
***
Парк был в десяти минутах ходьбы от её дома — старый, с большими соснами и расчищенными дорожками. Нинель Викторовна ходила туда всю жизнь: сначала с мужем, потом с маленькой Ларисой, потом с внуками, потом одна.
В феврале парк был почти пустой. Снег лежал плотный, утоптанный на дорожках и нетронутый между соснами. Нинель Викторовна ходила по утрам, в девять, когда светало. Это было её время — тихое, своё.
В среду, двенадцатого февраля, на дорожке у скамейки она увидела собаку.
Собака была такса — длинная, коричневая, с очень серьёзным выражением мордочки — и тянула поводок в сторону сугроба с таким упорством, как будто там находилось нечто принципиально важное. На другом конце поводка стоял мужчина.
Нинель Викторовна его не сразу заметила — смотрела на собаку.
— Буся, — сказал мужчина усталым голосом, — хватит.
Буся не прекратила.
— Буся, — повторил мужчина. — Там ничего нет.
Нинель Викторовна невольно улыбнулась. Мужчина поднял голову и увидел её улыбку. Смутился немного — так смутился, что стало заметно.
— Извините, — сказал он. — Она у меня... целеустремлённая.
— Хорошее качество, — сказала Нинель Викторовна.
Мужчина посмотрел на неё чуть внимательнее. Ему было лет шестьдесят пять, может, чуть больше — высокий, прямой, с короткими седыми волосами и манерой держаться, которая бывает у людей, долго носивших форму.
— Игорь Павлович, — сказал он.
— Нинель Викторовна.
Буся наконец оторвалась от сугроба и с достоинством прошествовала мимо Нинель Викторовны, обнюхав её сапог.
— Одобрила, — сказал Игорь Павлович.
— Я польщена, — сказала Нинель Викторовна.
Они пошли в одну сторону — просто потому что дорожка была одна — и за двадцать минут прогулки успели поговорить о погоде, о парке, о том, что сосны в этом году странно шумят, и о том, что таксы вообще-то не охотничьи собаки в городском смысле, но Буся об этом не знает.
У выхода из парка Игорь Павлович остановился.
— Вы здесь часто бываете? — спросил он.
— По утрам, — сказала Нинель Викторовна. — Обычно в девять.
Он кивнул. Она пошла домой.
На следующее утро он был снова у той же скамейки.
***
Они встречались так две недели, прежде чем обменялись номерами. Нинель Викторовна это заметила и оценила: он не торопил. Они просто ходили по парку — Буся впереди с полным ощущением собственной важности, они за ней — и разговаривали. Про разное. Он рассказал, что военный в отставке, что у него дочь, тоже в Москве, что один он уже пять лет. Она рассказала про НИИ, про химию, про то, как объясняла внукам, что такое молекула.
— Интересно объяснили? — спросил Игорь Павлович.
— Богдан сказал, что это маленький шарик. Соня сказала, что это невидимая пыль. — Нинель Викторовна подумала. — В принципе, оба правы.
Игорь Павлович засмеялся. Смеялся он редко, но если смеялся, то по-настоящему, без оглядки.
В конце второй недели он спросил, не хотела бы она сходить в театр. У него оказались билеты — Малый театр, «Горе от ума», хорошие места.
Нинель Викторовна сказала, что хотела бы.
***
После театра они зашли в небольшое кафе неподалёку. Игорь Павлович заказал чай и шоколадный чизкейк, и они просидели два часа, и разговор не кончался. Говорили про Грибоедова, про то, что Фамусов всегда играется немного карикатурно, хотя в этом составе вышло иначе, и про то, что Москва стала другой за тридцать лет, и про то, зачем вообще люди ходят в театр — за поиском или за побегом.
— За поиском, — сказала Нинель Викторовна. — Побег — это телевизор.
— Согласен, — сказал Игорь Павлович.
Потом он проводил её до дома. У подъезда остановился.
— Нинель Викторовна, — сказал он, — я хочу сказать, что... — Он замолчал, подбирая слово. — Мне очень нравится с вами разговаривать.
— Мне тоже, — сказала она.
— Тогда, если вы не против, давайте продолжим.
— Не против.
Он дождался, пока за ней закрылась дверь подъезда. Она знала это, потому что оглянулась.
***
Март принёс оттепель, потом снег, потом снова оттепель, и они ходили в парк через день, а в остальные дни переписывались. Игорь Павлович писал коротко и по существу, без лишних слов — сразу было видно, что человек привык к документам, где каждое слово на месте. Нинель Викторовна отвечала немного длиннее, и ей нравилось, что он читает внимательно — на следующей прогулке обязательно возвращался к тому, что она написала.
Однажды она написала про соседку — про «старая, а туда же» — просто так, вспомнила. Игорь Павлович ответил через несколько минут: «Люди боятся чужого счастья. Особенно того, которое они сами себе запретили».
Нинель Викторовна прочитала это дважды.
Потом написала: «Вы, кажется, философ».
Он ответил: «Бывший военный. Иногда это одно и то же».
Она засмеялась одна на своей кухне — первый раз за долгое время засмеялась по-настоящему, без повода, просто так.
***
В апреле он пришёл к ней в гости.
Нинель Викторовна напекла шарлоток — яблоки у неё были, хранила на балконе, — и сварила нормальный кофе, не растворимый. Игорь Павлович пришёл с Бусей — «извините, не с кем оставить» — и Буся немедленно обследовала всю квартиру, включая спальню, после чего вернулась в гостиную и легла у батареи с таким видом, как будто всегда тут жила.
— Она у вас хозяйка, — сказала Нинель Викторовна.
— Не то слово, — согласился Игорь Павлович.
Они сидели за столом, пили чай с шарлоткой, и за окном капало с крыши, и было так хорошо и так спокойно, что Нинель Викторовна поймала себя на мысли: вот оно. Это именно оно.
Не фейерверки. Не «влюбилась как девчонка». Просто тепло и правильно, и рядом сидит человек, с которым можно молчать, и это молчание тоже хорошее.
Игорь Павлович допил чай и поставил чашку.
— Нинель Викторовна, — сказал он, — я хочу сказать вам кое-что важное.
Она подождала.
— Дочь мне звонила на прошлой неделе. Я ей рассказал про вас.
— Как она отреагировала?
Игорь Павлович подбирал слова.
— Не очень хорошо, — сказал он.
Нинель Викторовна кивнула.
— Моя тоже, — сказала она. — Когда я решила что-то изменить в своей жизни.
— Понятно, — сказал он. — Я так и думал, что вы поймёте.
Они посмотрели друг на друга. Буся у батареи вздохнула во сне.
— Игорь Павлович, — сказала Нинель Викторовна, — хотите ещё шарлотки?
— Очень, — сказал он.
***
Лариса позвонила в начале мая. Позвонила, не написала — значит, что-то важное.
— Мам, ты как?
— Хорошо, — сказала Нинель Викторовна.
— Просто хорошо?
— Очень хорошо.
Пауза.
— Ты... с кем-то познакомилась? — осторожно спросила Лариса.
Нинель Викторовна вышла на балкон — там цвела герань в горшке, она купила её в марте, давно хотела. На улице было солнечно, тепло, бежала какая-то женщина с коляской, хохоча в телефон.
— Да, — сказала она.
— И как... он?
— Хороший человек, — сказала Нинель Викторовна. — Умный. Военный в отставке. У него такса.
— Такса, — повторила Лариса механически.
— Бусей зовут. Очень серьёзная собака.
Ещё одна пауза.
— Мам, — сказала Лариса, — может, мы... приедем? Познакомимся?
Нинель Викторовна посмотрела на цветущую герань.
— Приезжайте, — сказала она. — Только предупредите заранее.
Продолжение следует...
***
Дорогие друзья, вторая часть выйдет уже завтра! Подпишитесь, чтобы не пропустить!
Также рекомендую прочитать: