3 глава
Рос Мишка красивый, шептались в деревне поначалу:
— Как с иконы сошел! Светлый какой, локоны так и вьются, а глаза-то, глаза — грозовое небо! Глянет из-под ресниц черных, так озноб берет! — шушукались соседи.
Софья нянькала брата, руки́ не отпускала, хоть и сама малáя, но чувствовала — старше. Пелагея как с ума сошла, наглядеться не могла на младшего, и целовала, и обнимала, даже первый внук так не обрадовал, хотя рос рядом, разница между дядей и племянником всего-то лето красное.
Пётр цыкал на жену:
— Не порть мне парня, удумала чего, с рук не спускает! Софью тетешкай или внука, Кондрашка рядом растет!
А сам тихонько, пока никто не видит, все ерошил волосы светлые, перебирал грубыми пальцами золотые локоны, наматывал шелковые колечки волос. Оттаяло сердце простого мужика детьми малыми, отогрелось ледяное сердце улыбкой дочери, и от мысли о замужестве будущем в синих глазах полыхала гроза.
А время шло, летело...
Задумал Пётр кузню открыть, деревня большая, домов триста, а кузнеца путевого нет. Как задумал, так и сделал. Съездили в лес, привезли дерево, и через недельку другую стоял уже сруб готовый. Бегала деревня смотреть, что там творят Казанцевы, кто-то с завистью смотрел, кто-то с одобрением, кузню надо, как без нее.
— Конюшню теперь надо строить, Илья, слышишь?
— Слышу, бать, — кивнул сын.
— Табун не умещается, еще жеребиться будет штук пяток, куда их, молодняк отдельно надо держать, старых кобыл зарезать надо, увесть в город, там дядька Макар приберет кому надо. Мерина Яшку купить хочет Багрянцев, говорит на племя, продать думаю, Вольный уже подрос, он пойдет на племя.
— Как скажешь, бать.
Посмотрел Пётр на сына и вздохнул, вот ведь говорят «сила есть, ума не надо», так и есть. Вымахал детина, макушка в потолок упирается, ну ни к чему стремления нет, скажи — сделает, а сам знай кувалдой машет. Младшóй Мишка везде лез, мелкий еще, а всем интересуется.
— Поторопился я главу семьи выбирать, как на Илью оставить, без указки ничего не смыслит, — подумал Пётр и горько вздохнул.
Пелагея с тревогой посматривала на мужа, видела вздыхает что-то, и спина как будто сгорбилась, как тяжелое нес что-то на плечах.
— Петруша, милок, не заболел ли чáсом? — подсела как-то на лавку длинным летним вечером к мужу, — все вздыхаешь, али дума какая тревожит, расскажи, поделись печалью.
Хотел было Пётр цыкнуть на жену и махнуть рукой по привычке, куда лезет баба? Да вдруг, сам того не ведая как, все и рассказал жене.
— Илья уж больно бестолковый, силен да могуч, конечно, но вот не пришел ни разу и не сказал, бать, а давай вот это сделаем, я вот что придумал. Видит крыша худи́тся — молчит, вот вижу же смотрит, а все равно не скажет, все молчит! А Мишка, даже не отрок еще, давеча знаешь, чаго сказал мне?
— Чаго? — вся придвинулась Пелагея, с интересом заслушалась.
— Давай бать, забор справим у дальнего огорода, худой уж больно, я к реке ходил видел.
— Ох, хозяин! — довольно улыбнулась Пеля.
— Вот и вздыхаю, старшой молчит, а Мишка уже про забор талдычит, а потом сказал, ворота новые справить надо, петли надо новые, другие совсем, как начал говорить, я рот открыл и забыл, зачем в амбар пришел.
— А вздыхаешь чаго? Хорошо же, – улыбнулась Палаша.
— Ой ну как не вздыхать, — злился Пётр, рукой как всегда махнул, — старшой сын, глава рода, старшой! — вконец взвыл Пётр.
— Традиции, конечно, хорошо, а ты свои сделай, не по старшинству передавай род, а по умению! — тоже разозлилась Палаша, встала и ушла с уютной лавки.
Оглянулся Казанцев на жену, почесал затылок, вздохнул — вот вроде баба, а умную мысль подкинула, надо же. Свои традиции делать надо! Правильно же! И решил Пётр, что род перейдет младшему сыну, не Илье или Кондрату, а Михаилу Петровичу!
«Грамоте учить надо, ум есть, глядишь все в дело», — подумал Пётр.
Вошел в дом Казанцев и огляделся как в первый раз, вся семья собралась за столом, вечерять время. Вареников Палаша с Нюрашкой налепили, с картошкой и грибами, сливочным маслом сдобрены, хрустящим жареным лучком посыпаны, все ждут, когда отец сядет, ложку в руки возьмет, а он медлит, на всех посматривает как в первый раз: вот его место во главе стола, по правую руку Пелагея, жена мудрая, по левую старший сын Илья, рядом Анна женка его, после Кондрат, Степан и Иван, дети их, как опята у пенька притаились, на строгого деда посматривают. Рядом с Пелей примостились Софья и Мишка, задержал взгляд отец на последнем, сидит Михаил Петрович прямо, не вертится, молитву ждут все отцову.
— Михаил! — позвал сына Пётр.
— Да, отец! — встал парень.
— Ты молитвы учил у отца Алексия? Ходил в церкву?
— Конечно, отец!
— Встань-ка сюды и глаголь!
— Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым.
И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век, Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, не сотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша.
Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес, и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася.
Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша и погребенна.
И воскресшаго в третий день по Писанием.
И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца.
И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже царствию не будет конца.
И в Духа Святаго, Господа, животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго Пророки.
Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь.
Исповедую едино Крещение, во оставление грехов.
Чаю воскресения мертвых.
И жизни будущаго века. Аминь.
— Это что за молитва, сын? — удивился Пётр.
— Это катехизис Филарета, сказали учить, урок такой Закон Божий.
— Закон это хорошо, правильный...
— Софка, а ты чаго учила, нет? Или так, по хозяйству чего разумеешь?
— Отче наш знаю, отец, с него урок начинаем всегда.
— Иди рассказывай.
— Отче наш, Иже еси на небесех!
Да святится имя Твое,
Да приидет Царствие Твое,
Да будет воля Твоя,
Яко на небеси и на земли.
Хлеб наш насущный даждь нам днесь;
И остави нам долги наша,
Якоже и мы оставляем должником нашим;
И не введи нас во искушение,
Но избави нас от лукаваго.
Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.
Аминь.
Довольно улыбнулся Пётр, посмотрел на притихшую родню и объявил:
— Михаил садись по правую руку от меня, потом мать сядет, а потом Софийка с краю, все равно упорхнет из гнезда.
Мишка глаза вытаращил, больше на Илью пялился, но сел, мать вскочила с лавки, отец договорить не успел. Илья смотрел в стол, не поднимая головы, как и Анна и дети их. Поняли все без лишних слов.
— Ну , а теперь вечерять надобно, — взял глава семьи ложку, — ешьте! Михась, завтра в лес поедем, надо бревна выбрать для новой конюшни и новых ворот. И забор, что у дальнего огорода, кликни Макара и Ваську, чтобы готовились, они знают, что надо взять и кого позвать на такое дело.
Мишка вскочил как ошпаренный.
— Не сейчас, прыткий, сядь, поешь для начала, — довольно ухмыльнулся отец, правильно он все сделал, правильно.
Рос Михаил Петрович, рос и креп, года летели, как желтые листья в сентябре, как лепестки вишни на легком ветру или как снежинки пуховые в Рождество, кружили хороводом, взмывая вверх и вниз.
Как задумал Казанцев отец, так и случилось. Для начала Пётр нанял для детей дьякона Димитрия учить Закон Божий, чистописание, арифметику и немного географию, если время у ребят оставалось. Ходить на уроки в приходскую школу времени не было совсем, отец свою науку преподавал: хозяйство вести, а это он считал важнее, чем чистописание, поэтому Димитрий жил у них и, как выдавалась минута или погода не позволяла в поле идти, учил всех детей этого дома. Пётр не терял надежды на внуков, а вдруг еще у кого ум прыткий окажется.
Кондрат повторял отца, такой же сильный и мощный, кулаки уже догоняли отцовы — будущий кузнец, Илья сына с малолетства начал приучать к молотку. Степан тоже сильный и крепкий, но больше к лошадям тянулся, часами сидел, наблюдал за молодняком и к 12 годам мог уже объездить практически любого жеребца. Иван, младший внучок, не так крепок и силен, как старшие братья, но ловкий и умелый, млел и таял при виде белых стружек, тихо закрывал глаза и принюхивался, когда рядом были свежеспиленные доски и бревна, мог часами играться с опилками и лучинками.
Понял Пётр, кому и какую работу давать. Иван будущий плотник — это уже решено. Стёпка, он по лошадям, уже лечить даже пытается, как распознавал, какую траву приложить к пораненному боку — это пока загадка. Ну а Кондратий, ясное дело, кузнец. Софья готовилась к замужеству, время ее уже подходило, вместе с матерью шили и вышивали приданое. «Именины шестнадцатые ведь скоро, ну а перед великим постом можно и свадебку, или уж до осени переждать», — задумался отец.
На примете не было пока достойных женихов для единственной дочушки, а за прошедшие года разрослось хозяйство Казанцевых, крепко стояла семья, и родниться хотелось с такими же. Но слухами земля полнится, жених приехал сам. В дне пути по бездорожью была деревня Малыково, и была там семья Потаповых, вот их сынок и пожаловал со свашками как раз к обеденному столу в одно светлое воскресенье аккурат после службы в церкви.