Брак Лилии и Сергея, если смотреть со стороны, был похож на хорошо отлаженный трактор: неказистый, но надежный. Он урчал, дымил, но пахал исправно. Лилия вела домашнее хозяйство с такой методичностью, что любой бухгалтер позавидовал бы: каждая копейка была учтена, а трижды перестиранные и выглаженные полотенца висели в ванной строго по ранжиру. Сергей, сутулый мужчина с улыбкой человека, который вот-вот расскажет анекдот, трудился менеджером в конторе, торгующей тем, без чего, как он шутил, «не обходится ни один д***к» — металлопрокатом.
Любовь у них, разумеется, была. Куда же без нее. Она выражалась не в стихах под луной, а в том, что Сергей каждое утро варил жене кофе в мятой турке, а Лилия тайком подкладывала ему в портфель бутерброд с докторской колбасой. Это была такая нежность, приятная и трогательная.
Потом родился ребенок. Квартира-студия в панельной пятиэтажке, где звуки чихания были слышны даже в туалете, оказалась тесной.
— Нам нужно свое поместье, — сказал Сергей, возвращаясь с работы и спотыкаясь о детский велосипед. — Как у Рокфеллера, только без нефти, зато с участком под картошку.
— Фантазер, — ласково сказала Лилия. — Откуда на это деньги?
— А мы возьмем кредит, — заявил Сергей с таким видом, будто предлагал сгонять за пирожками в ларёк. — Все так делают. Мир сошел с ума на потребительском энтузиазме, а мы что, рыжие?
Взяли 846 тысяч рублей. Сумма по тем временам немалая. Дом купили деревянный, с верандой, которая скрипела, как несмазанная телега, и с участком, заросшим крапивой выше пояса. Но он был их дом. Лилия планировала ремонт, Сергей вбивал гвозди и ругал советских строителей 60-х годов. Они были счастливы, или им так казалось.
А потом Сергей стал пропадать. Сначала на час, потом на три, потом до ночи.
— Работа, много заказов, — устало говорил он, вешая куртку на вешалку, которая тут же падала на пол. — Сделали досрочно, премия на носу.
Лилия молчала. Она видела, как он смотрит на свой телефон, как торопливо убирает его в карман, когда она входит на кухню. Телефон в их семье раньше был просто средством связи, теперь же он превратился в какого-то назойливого собеседника, который постоянно шептал Сергею что-то смешное.
— Слушай, у нас корпоратив на Новый год, — сказал он как-то в декабре, пряча глаза. — В загородном клубе, «Красная горка» называется. Ну, там баня, шашлыки, конкурсы с прыжками в мешках. Ты же не любишь.
— Я люблю, — сказала Лилия, хотя на самом деле терпеть не могла нетрезвые пляски его коллег.
— Ну, не напрягай себя, я же вижу, посиди с мелким, — попросил Сергей. — Я быстро, туда-обратно. Отсижу положенное время, поем вкусняшек и на такси приеду домой.
Лилия не спала. Она сидела на кухне в старом халате, пила чай с мандаринами и смотрела на часы. Стрелки двигались с черепашьей скоростью, как будто время решило над ней поиздеваться. В двенадцать ночи она вздохнула и посмотрела с грустью на собственное отражение в замерзшем окне. За окном тихо сыпал снег, похожий на вату из аптечки.
В три часа ночи хлопнула калитка, затем, спустя десять минут, кто-то долго и безуспешно пытался попасть ключом в замочную скважину. Лилия открыла дверь сама.
На пороге стоял Сергей. Вернее, то, что от него осталось.: галстук висел через плечо на спине, пиджак был измят так, будто на нем спала кошка, а физиономия сияла глупой, расслабленной улыбкой человека, который нашёл ответ на все вопросы во Вселенной и забыл его.
Но Лилия смотрела не на него. Сзади стояла женщина: дорогое пальто, высокая причёска, чуть подведённые глаза. Она привалилась к косяку с видом человека, который привык, чтобы её встречали у трапа самолёта, и явно было видно, что выпила он е меньше Сергея, так что за косяк она больше держалась.
— Лиля, — сказал Сергей заплетающимся языком, икая. — Это... это судьба. Не спорь, это Гала, моя Галатея. Мы будем спать в зале сегодня. Она... она моя муза. Понимаешь? Это любовь, я с ней уже полгода, и прямо не могу, как люблю.
И он попытался обнять жену, но промахнулся и уткнулся носом в вешалку, с которой куртки грохнулись на пол.
Лилия - женщина, которая умела хранить ледяное спокойствие даже тогда, когда подгорали котлеты, не закричала, а медленно, очень медленно, как статуя Командора, перевела взгляд с мужа на гостью.
— Вон, — сказала она тихо. — Оба.
— Но, дорогая, — начал было Сергей.
— Я сказала: вон. Маршрут такой: сначала ты, потом она, потом твой галстук, который я сейчас засуну тебе в одно место, и это не рот, а прямо противоположное отверстие.
Гала, не произнеся ни слова, развернулась на высоких каблуках и, пошатываясь, исчезла на улице. Сергей, потоптавшись, побрёл следом. Дверь захлопнулась. Год завершался звоном разбитой хрустальной вазы Лилиной души (которую, к слову, никто не разбивал, но ощущение было именно такое).
Утром Сергей вернулся, трезвый, бледный, с отвратительным запахом пер_ега_ра и цветами, купленными где-то: тремя примятыми гвоздиками, похожими на уставших солдатиков.
— Лиля, — сказал он, протягивая букет. — Я глупец, последний **** (отсутствие мозгов и всякое такое, но на языке, который не пропускает алгоритм Дзена). Это было наваждение. Корпоратив, игристое лилось рекой. Она сама прилипла, а я не помню ничего.
— Ты помнишь, как привел её сюда, — ледяным голосом сказала Лилия. — И заявил, что это любовь.
— Слово «любовь» не имеет ко мне и этой даме отношения, — воскликнул Сергей с трагизмом актера провинциального театра. — Это было помутнение, просто много выпил я.
Он каялся, мыл посуду, чистил снег на дорожке, играл с ребенком в кубики так старательно, будто строил пирамиду Хеопса. Лилия смотрела на его суету. Она простила, как прощают сотни женщин по всей стране: молча, стиснув зубы, ради ребенка, ради дома, ради того самого мятого трактора семейного счастья.
Но осадочек остался. Более того, он превратился в стойкое химическое соединение. Отныне каждая задержка Сергея на работе отдавалась в груди Лилии острой занозой. Каждый писк его телефона звучал как сигнал воздушной тревоги. Доверие, этот хрупкий новогодний шар, разбился вдребезги.
После той зимней предновогодней ночи жизнь Лилии и Сергея превратилась в скверно написанную пьесу, где автор забыл прописать ремарки. Они жили непонятно как, ни врозь, ни вместе, а так, посредине, как два временных пассажира в купе поезда, которые уже поссорились, но еще не разошлись по полкам.
Сергей с февраля уже не искал оправданий. Раз Лилия простила и приняла, это допустимое поведение.
Это был новый, усовершенствованный Сергей, без комплексов, без вины. Он мог вообще не прийти ночевать: без звонка, без смс.
— Ты где был? — спрашивала Лилия утром, когда он возникал на пороге с видом человека, который всего лишь отлучился за хлебом в соседний магазин.
— А ты сама придумай, — пожимал он плечами, скидывая ботинки, от которых пахло морозом. — Ты же у нас умная, фантазируй.
И эта игра в «угадайку» стала самой мучительной. Лилия фантазировала. Она представляла его в кафе с той самой Галей, у которой, наверное, были идеальные маникюр и отсутствие целлюлита. Она представляла его в гостях у холостого друга Кольки, там всегда было дымно, на полу валялись журналы про рыбалку, а в холодильнике поселились только кетчуп, прошлогодний майонез и пельмени в морозилке. Потом она переставала фантазировать, потому что от этого хотелось выть.
Сыном он занимался как неисправный вентиль: то открывался настежь, то закручивался туго, не замечая малыша. В хорошие дни Сергей водил пацана в парк, катался с ним на ледяной горке, покупал мороженое и сахарную вату, от которой ребёнок потом час ходил липкий, как муха. В плохие дни он проходил мимо детской комнаты, будто это был склад ненужных стройматериалов, и даже не поворачивал головы.
— Папа занят, — говорила Лилия сыну, хотя прекрасно видела, что папа просто лежит на диване и пялится в потолок с видом философа, уставшего от бытия.
Лилия страдала молча, скупо и эффективно. Она перестала есть. Не в смысле «села на диету», а просто не могла, кусок не лез. Сергей, если и замечал, что тарелка с ужином остаётся полной, не спрашивал «ты чего?».
Она худела стремительно, лицо заострилось, скулы проступили как географические карты неведомых земель, а глаза стали большими и чёрными, как у иконописной Богоматери. Подружки, встречая её на улице, ахали:
— Лилька, ты такая красивая стала! Завидую.
А Лилия думала:
- Господи, да выключите вы этот свет, он мне глаза режет. Я не красивая, я просто высохла изнутри.
В мае, когда набухли почки и запахло настоящей, а не календарной весной, Лилия приняла решение, тихо, без скандала и битья посуды, без громких «уходи вон, плохой человек».
Она просто сложила его вещи, две сумки: джинсы, свитера, старую бритву, которая вечно забивалась, и три пары носков с растянутыми резинками. Всё.
— Серёжа, — сказала она вечером, когда он, сытый и довольный (котлеты он умял за обе щеки), собирался прилечь на диван. — Ты поедешь к маме или к той женщине. Неважно к кому, мне теперь все равно, но здесь тебя больше не будет. Мы расходимся.
Сергей опешил. Он даже рот открыл, что случалось с ним только в стоматологическом кресле.
— Чего?
— Чего слышал, — ответила Лилия, и голос её не дрогнул. — Ключи положи на тумбочке и уходи прочь отсюда.
Он уехал в тот же вечер к маме, потому что та женщина, как тонко подозревала Лилия, была не из тех, кто пускает на ночлег мужиков с двумя сумками.
Лето выдалось душным, как троллейбус в час пик. Сергей ходил к Лиле, заходил часто: то к сыну поиграть во дворе, пока Лилия стояла у окна и грызла ногти, то к обеду, так как у мамы его кормили перловкой, а здесь пахло настоящим борщом. Он садился за стол, ел и делал вид, что всё нормально, а он просто командировался на недельку, но теперь вернулся в родные пенаты.