– Собирайся, в четверг идём танцевать, – объявила Люся по телефону голосом, которым объявляют посадку на поезд. – Кружок при доме культуры. Бальные. Для тех, кому за.
– За что? – уточнила я.
– За всё, Альбина. Я нас обеих уже записала. Форма одежды – юбка и каблук.
Спорить с Люсей бесполезно, это знает весь наш двор. Я положила трубку и задумалась. Каблук у меня имелся. Вернее, два – на туфлях, которые я не носила ни разу в жизни.
Коробка стояла на шкафу, под зимними шапками. Я добыла её, сдула пыль, развязала бечёвку. В пожелтевшей бумаге лежали лодочки цвета спелой вишни, с тонким ремешком. Муж привёз их из Риги, из командировки, а я сказала: «Берегу для особого случая». Особый случай так и не наступил. Туфли пролежали в коробке тридцать лет – пережили переезд, ремонт и всю мою жизнь, какая уж вышла. Мужа давно нет. Сын далеко, у него своя семья. А туфли – вот они. Новенькие. Подошва ни разу не видела пола.
Я надела их прямо в коридоре и прошлась до кухни, потом обратно. Каблуки стучали так празднично, что соседка снизу наверняка решила: у Альбины гости.
– Ну что, – сказала я туфлям. – Попробуем?
Дом культуры пах свежей краской и сдобой из буфета. В зале на втором этаже топтались человек двенадцать: дамы в юбках, мужчины при параде, и у всех такие лица, будто их привели сдавать нормативы.
Вдоль стены тянулись зеркала, и из них на меня смотрела дама в юбке и новых туфлях – с лицом отличницы, которая попала не на тот экзамен.
Руководителя звали Марат. Молодой, гибкий, в ботинках, начищенных до сияния. Он оглядел нас, хлопнул в ладоши и объявил:
– Дорогие мои! Через два месяца у нас отчётный вечер. Танцуем вальс!
– А можно что-нибудь попроще? – спросили из угла. – Хоровод, например.
Голос принадлежал высокому сухощавому мужчине с аккуратным пробором. Клетчатая рубашка застёгнута на все пуговицы, выражение лица – как у человека, которого записали сюда без его ведома. Марат немедленно поставил его в пару со мной.
– Пётр Иванович, – представился он и протянул руку так официально, что захотелось предъявить паспорт.
– Альбина.
– Очень приятно. Сразу предупреждаю: я в последний раз танцевал на проводах коллеги. В прошлом веке.
– А я вообще не танцевала, – призналась я. – Разве что у плиты, когда борщ мешаю.
– Значит, у вас опыт вращательных движений, – серьёзно сказал он. – Уже что-то.
Я попробовала вспомнить, когда меня в последний раз приглашали танцевать, и не смогла. На чьей-то свадьбе, наверное. Ещё при другой причёске.
Зазвучала музыка. Марат считал вслух, и на его «раз-два-три, поворот» группа отзывалась нестройным шарканьем.
– Ладонь мне на лопатку, – распорядился Пётр Иванович. – Чуть выше шва, если можно. Рубашка новая, жалко.
Мы двинулись одновременно – и каждый в свою сторону. Столкнулись. Извинились. Поменяли направление и столкнулись снова.
– Кто из нас ведёт? – спросила я.
– По регламенту я, – ответил он. – Но вы напористее.
На третьем круге я наступила ему на ногу. Каблуком. Пётр Иванович моргнул и сообщил:
– Сорок третий размер. Промахнуться было трудно.
И тут я засмеялась. Так, что обернулся весь зал, а Люся из дальнего угла показала мне большой палец. Её партнёр, кругленький бодрый пенсионер, в эту минуту увлечённо вёл её куда-то к окну, хотя музыка уже кончилась.
– Пары! – страдал Марат. – У нас вальс, а не перестановка мебели!
Домой я шла, чувствуя обе ноги по отдельности, туфли несла в пакете. И всё равно улыбалась во весь рот, как девчонка.
В прихожей я не стала убирать их обратно. Поставила у зеркала. Пусть постоят.
Через неделю выяснилось, что у Петра Ивановича инженерный подход к искусству. Он явился на занятие с листком миллиметровки, расчерченным стрелочками.
– Я всё рассчитал, – доложил он. – Шесть шагов, замкнутый цикл. Вот здесь, на шаге номер четыре, мы с вами обычно и сталкиваемся.
– И что рекомендует наука?
– Наука рекомендует, чтобы вы мне доверились, – он спрятал листок в карман и вдруг смутился. – В смысле, в танце.
Довериться оказалось сложнее, чем начертить. Я норовила вести, он шёпотом считал, и его счёт попадал куда угодно, кроме музыки. Неделю спустя он принёс метроном. Марат отобрал его на входе, как учитель – рогатку, и пообещал вернуть после выступления.
Сам Марат объяснял на картинках. Представьте, говорил, что несёте полную кастрюлю и боитесь расплескать. Вообразите, что пол горячий. С кастрюлей у меня выходило отлично – сказывался стаж.
Группа у нас подобралась золотая. Бывший шофёр автобуса вёл свою даму строго по маршруту, с остановками по требованию. Одна женщина приходила в боа из перьев и роняла эти перья по всему залу, отчего вторая половина занятия превращалась в уборку. А Люсин кавалер танцевал, в общем-то, неплохо, но исключительно в сторону буфета.
Однажды Марат не выдержал, подошёл и взял нас обоих за плечи:
– Альбина, вы не шкаф двигаете. Пётр Иванович, вы не инвентаризацию проводите. Вы танцуете. Слушайте музыку, а не друг друга.
– А что её слушать? – удивился Пётр Иванович. – Музыка – это колебания воздуха.
– Вот и колебайтесь вместе! – взмолился Марат, и группа легла от смеха.
В перерыве мы пили чай в буфете, и Пётр Иванович рассказал, что всю жизнь чертил узлы для холодильников, что дочь зовёт его к себе в Калугу, а он упирается, потому что в Калуге его никто не ждёт, кроме дочери, а здесь хотя бы гараж. Я рассказала про междугороднюю телефонную станцию, на которой проработала телефонисткой от практики до пенсии.
– А в кружок вы как попали? – спросила я. – Не похоже, чтобы добровольно.
– Дочь отчитала: сидишь, говорит, в четырёх стенах. Я для солидности ответил, что у меня культурная программа. Пришлось срочно её заводить.
– Выходит, мы оба тут не по своей воле.
– Выходит, так, – согласился он. – Не знаю, как вы, а я пока не жалею.
Чай в буфете был жидкий, разговор – нет.
Люся на переменках таскала мне булочки и делилась наблюдениями.
– Твой инженер, между прочим, приходит за полчаса и репетирует один. Сама видела. Ходит по залу квадратами и бормочет.
– Он не мой, – сказала я.
– Конечно, не твой, – легко согласилась Люся и откусила булочку с таким видом, что договаривать ничего не требовалось.
Дома я репетировала с табуреткой. Она не отдавливала мне ноги и не спорила, кто ведёт, но партнёр из неё, честно говоря, так себе – не за что держаться. Я ловила себя на том, что жду четверга. Глажу выходную блузку. Перед зеркалом примеряю серьги. Глупо? Ну и пусть.
А потом, на пятом занятии, нас словно подменили. Заиграл вальс, Пётр Иванович взял мою руку, шагнул – и мы никуда не врезались. Зал поплыл в сторону, юбка качнулась, и я вдруг поняла, что не считаю шаги. Просто кружусь. И мне легко – той самой простой лёгкостью, какая бывала в детстве на каруселях.
– Получается, – изумлённо произнёс Пётр Иванович куда-то мне в макушку. – Альбина, вы видите? У нас же получается!
Мы тут же сбились, потому что говорить и танцевать одновременно нам было рано. Но это уже не имело значения.
За неделю до выступления Марат назначил генеральную репетицию. Велел всем явиться в концертном виде, а сам принёс из дома колонку – чёрную, важную, с огоньками.
– Сегодня без сюрпризов, – заверил он и ткнул пальцем в телефон.
Колонка подумала и выдала бодрую песню про шофёра-дальнобойщика. Бывший водитель оживился и притопнул. Марат тыкал в экран снова и снова – песня делалась только громче.
– Это плейлист племянника! – оправдывался он сквозь припев. – Минуту терпения!
– А что, душевно, – заметил Пётр Иванович. – Можно кружиться и под такое, если постараться.
– Под такое машины разгружают! – Марат схватился за голову.
Пока он воевал с плейлистом, мы стояли парами посреди зала, и я увидела нас в зеркальной стене: вполне приличная пара. Кто бы мог подумать.
Туфли в тот день тоже отличились. На втором круге каблук угодил в щель между половицами и встал намертво, а я уехала вперёд без него. Пётр Иванович удержал меня одной рукой, второй выдернул застрявшую беглянку и подал мне с поклоном.
– Внесу в расчёты, – сказал он. – Пункт первый: обходить четвёртую половицу.
– Вы прямо принц из сказки, – сказала Люся из-за плеча. – Только башмачок не хрустальный.
– И слава богу, – ответил Пётр Иванович. – Хрусталь бы такой нагрузки не выдержал.
Вальс мы всё-таки прошли целиком. Дважды, под живой счёт Марата. Сюрпризов ему хватило.
Отчётный вечер назначили на субботу. Зал украсили шариками, на стулья вдоль стен уселись чьи-то внуки и дочки, буфет расстарался на двойную порцию выпечки.
Собралась я по всей форме: те самые лодочки надела прямо дома и доехала в них на автобусе, наплевав на лужи. Тридцать лет ждали – пусть теперь гуляют.
Перед выходом Марат построил нас в шеренгу. Волновался он больше всех: поправлял воротники, одёргивал манжеты, дышал, как перед прыжком с вышки.
– Дорогие мои. Вы у меня лучшие. Пётр Иванович, умоляю, не считайте вслух.
– Буду считать про себя, – пообещал тот.
Грянул вальс. Я положила ладонь – Пётр Иванович и на праздник пришёл в клетчатой рубашке, у него их, как выяснилось, пять штук, на все случаи жизни. И мы поехали.
Танцевали мы не идеально, скажу честно. На повороте меня занесло, Пётр Иванович поймал, кто-то из внуков крикнул: «Давай, деда!» – и деда дал: развернул меня так лихо, что юбка раскрылась колоколом. Зал хлопал в такт. Люся со своим кругленьким кавалером вылетела на середину вне всякой программы, Марат махнул рукой и пустил музыку ещё раз с начала, и танцевали уже все – наша группа, внуки, даже женщина из бухгалтерии, которая просто шла мимо с папкой.
Потом пили чай с выпечкой. Потом Пётр Иванович вызвался меня проводить.
Шли пешком, не торопясь. Я несла туфли в пакете и рассказывала про Ригу, про мужа, про то, как они ждали своего часа на шкафу. Он слушал, кивал, а у моего подъезда вдруг откашлялся.
– Альбина, я тут навёл справки. С нового месяца Марат набирает группу на танго. Программа сложная, восемь занятий. Одному мне не справиться, я уже всё посчитал.
– А с табуреткой? – спросила я.
– Табуретка не смеётся, – серьёзно объяснил он. – А без этого, как показала практика, никакая техника не работает.
Я обещала подумать. Думала примерно до второго этажа.
Дома я поставила вишнёвые туфли на полку у зеркала, между ключами и зонтиком, – на самом ходу, чтобы всё время попадались на глаза. Коробку выбросила. Зачем коробка туфлям, которые собрались на танго?
А вальс я теперь напеваю у плиты. Мешаю суп – и кружусь: раз-два-три, поворот.