– Валюш, ты только не волнуйся, но я должна тебе сказать, – Тамара притормозила у калитки, прижимая к груди узелок с зеленью. – Я как лучшая подруга, как сестра тебе родная. Не могу молчать, совесть замучит.
Я отложила секатор, вытерла руки о фартук. Утро стояло тихое, июньское, пионы наклоняли тяжёлые розовые головы к мокрой после дождя земле, и ничего, ровным счётом ничего не предвещало беды. Тамара же смотрела на меня так, будто собиралась сообщить о пожаре.
– Говори уже, Тома, не тяни.
Она оглянулась по сторонам, хотя на нашей улице в семь утра не было ни души, и понизила голос:
– Твой Артём вчера вечером выходил из подъезда Людмилы. Из пятого дома, помнишь, где Люська с первого этажа живёт? Выходил с букетом, Валюш. С букетом! И Дашка её, дочка, ему дверь открывала. Я своими глазами видела, от магазина шла.
В груди у меня что-то глухо ёкнула. Не больно, не страшно, а просто странно — как будто кто-то переставил в комнате мебель, пока я спала.
– И что с того? Артём взрослый мужчина, тридцать один год. Может, он с Дашей просто дружит. Они же с детства знакомы, вместе во дворе играли.
Тамара замахала руками, будто отгоняла мух.
– Валюш, ну ты же умная женщина. Какой букет просто так? Ты посмотри, как она в последнее время ходит — нарядная, губы накрасила, духами пахнет. А Люська-то, мать её, вчера в магазине хвалилась, что у дочери жених появился, серьёзный. Не назвала имени, но улыбалась так, будто в лотерею выиграла. Я сразу смекнула, на кого она намекает.
Я сжала в руке секатор. Железо холодило ладонь, и этот холод медленно поднимался выше, к горлу.
– Тома, ты уверена? Может, обозналась.
– Валюш, я что, слепая? Рост, походка, куртка его синяя. Я ещё подумала — к чему это он? А потом как сообразила, аж пакет с хлебом чуть не выронила.
Она замолчала, давая словам осесть во мне, как осадку в стакане. Я смотрела на пионы и видела их размыто, будто через мокрое стекло.
– Ладно, спасибо, что сказала. Буду иметь в виду.
Тамара придвинулась ближе, положила руку мне на плечо.
– Ты только Артёмку не ругай сразу. Молодые они такие, голову теряют. А Людмиле я бы на твоём месте намекнула, что чужих сыновей трогать не надо. У неё дочь молодая, найдёт себе жениха и без нашего.
Она ушла, оставив на траве мокрый след от подошв, а я так и осталась стоять посреди грядки с обрезанными пионами. Ветер качнул яблоню, на землю посыпались мелкие белые лепестки, и мне вдруг стало до слёз обидно — не за себя, а за это утро, которое ещё пять минут назад казалось хорошим.
Людмила. Наша Люська. Мы с ней в одном дворе выросли, в одном классе сидели до восьмого, потом она в ПТУ пошла, я в техникум. Замуж она вышла рано, за Сергея-слесаря, родила Дашу. Муж у неё лет десять как ушёл, и мы с Тамарой её поддерживали, как могли — то огородом поможем, то деньгами в долг без возврата. Тамара особенно старалась, всё говорила: «Люська — баба хорошая, гордая, надо ей помогать».
И вот теперь выходит, что Дашка этой самой Люськи крутит роман с моим сыном. Артём у меня серьёзный, обстоятельный, на слово бросаться не станет. Если с букетом пришёл — значит, намерения серьёзные. А мне, матери, ни слова.
Я срезала ещё один пион, потом ещё. Руки делали привычное дело, а голова крутила разговор с Тамарой так и этак. И чем больше крутила, тем больше во мне разрастался тихий, липкий осадок. Не на сына — на всю ситуацию.
К обеду я уже не находила себе места. Позвонила Артёму — не отвечает, на работе наверное. Написала коротко: «Сынок, заедь вечером, пирог с капустой будет». Ответил через час: «Мам, постараюсь, сегодня отчёт сдаём». Ладно, подождём.
А сама я пошла к калитке, будто невзначай, и долго стояла, глядя на улицу. Пятый дом виднелся через два участка, за забором мелькала Людмила в халате, развешивала бельё. Обычный вторник, обычная жизнь.
После обеда зашла Клава, соседка через дом. Принесла банку малосольных огурцов — у неё каждый год первые в посёлке получаются, хвастается.
– Валюш, угощайся, хрустящие, с укропчиком.
Мы сели в беседке, она разлила по чашкам компот из прошлогодней вишни, и мы замолчали, глядя, как шмель деловито облетает шалфей.
– Клава, а ты ничего странного в последнее время не замечала? — спросила я, стараясь говорить как можно равнодушнее.
Она хмыкнула.
– А то нет. Тома твоя в последнее время шустрая стала. По три раза на день к Люське забегает, то соль, то спички. Раньше за месяц не заходила, а теперь подружки-не-разлей-вода. Я ещё подумала — с чего это вдруг?
Я поставила чашку на стол.
– А тебе она про Артёма моего ничего не говорила?
Клава посмотрела на меня внимательно, без насмешки.
– Нет, Валя. А что Артём?
– Да вот, Тома утверждает, что видела его вчера у Людмилы. С букетом.
Клава медленно откусила огурец, долго жевала, будто взвешивая слова.
– Валя, ты только не обижайся. Но я вчера вечером тоже с магазина шла. И Артёма твоего я не видела. А вот Тамару видела, с каким-то мужчиной у автобусной остановки. Высокий, в кепке. Разговаривали тихо, я не подошла.
У меня внутри что-то оборвалось. Не громко, не с треском — а как обрывается старая нитка, которую долго тянули.
– С каким мужчиной, Клава?
– Да не знаю я. Не местный вроде. Она его за рукав держала, что-то горячо говорила. Он кивал.
Мы помолчали. Шмель перелетел на мяту, пчёлы жужжали в липах, и всё это казалось каким-то далёким, ненастоящим.
– Клава, ты только Тамаре не говори, что мне рассказала.
– Да я и не собиралась, Валя. Я вообще языком не машу, ты же знаешь.
Она ушла, а я осталась сидеть в беседке и смотреть, как по столу ползёт муравей. В голове у меня медленно, как пазл, складывалась картинка, которую я пока боялась увидеть целиком.
Тридцать лет. Тридцать лет мы с Тамарой жили дверь в дверь. Ходили друг к другу без стука, солили вместе капусту, ездили на море в прежние годы. Я ей доверяла, как себе. А теперь выходит, что она про моего сына что-то знает, а я — нет. И знает она почему-то через Людмилу, к которой раньше и близко не подходила.
Вечером приехал Артём. Усталый, в рубашке с короткими рукавами, пахнет офисом и кофе. Я поставила на стол пирог, заварила чай с мелиссой, и мы сели на веранде.
– Мам, ты чего такая? Случилось что?
Я посмотрела на сына. Родное лицо, мои глаза, мой нос, только подбородок отцовский, волевой. И вдруг я поняла, что не могу спрашивать в лоб, не могу допрашивать, как следователь. Это же мой сын.
– Артём, а ты давно с Дашей Людмилиной общался?
Он удивлённо поднял брови.
– С Дашкой? Месяца три не видел, мам. Она в Москву уехала, на курсы какие-то. А что?
– Ничего. Спрашиваю просто.
– Мам, ну ты же знаешь, я её как сестру младшую воспринимаю. Мы с ней в одном дворе росли, я её за косички дёргал. Какой там роман.
Он засмеялся, откусил пирог, и я увидела, что он говорит правду. Мать всегда видит, когда ребёнок, даже взрослый, врёт. А он не врал.
– А букет ей не дарил недавно?
Артём отложил вилку.
– Мам, ты о чём? Я вчера до девяти в офисе сидел, потом к Лене заехал, мы в парк ходили. Букеты я Лене дарю, не Дашке.
– Какой Лене?
Он покраснел. Мой тридцатиоднолетний сын покраснел, как школьник.
– Ну, мам. Девушка моя. Мы полгода встречаемся. Я тебе хотел сказать, но всё как-то не складывалось, работа, командировки. Она из соседнего района, в библиотеке работает. Хорошая, мам, тебе понравится.
Я смотрела на него и не могла говорить. Внутри у меня поднималось что-то огромное, тёплое, и одновременно горькое. Сын взрослый, у него своя жизнь, своя любовь. А я об этом узнаю от случая к случаю, и не от него самого, а вот так, через третьи руки.
– Артём, почему ты мне раньше не сказал?
Он опустил глаза.
– Боялся, что ты начнёшь: а кто родители, а где работает, а сколько лет. Я хотел сначала сам разобраться, а потом познакомить. Лена стеснительная, ей лишнего внимания не надо.
Я кивнула. Где-то в глубине я понимала, что он прав. Я бы и правда начала расспросы. Материнское это, никуда не деться.
– Приводи её в воскресенье. На обед. Пельмени слеплю.
Он просиял.
– Мам, ты у меня лучшая.
Ушёл он поздно, а я ещё долго сидела на веранде, слушая, как в темноте поют сверчки. И чем дольше сидела, тем яснее понимала: история с Тамарой не закончилась. Она только началась.
На следующий день я пошла в магазин. Не за хлебом — за информацией. Наш посёлковый магазинчик — это такой клуб по интересам, где все про всех всё знают, только не всегда понимают, где правда, а где выдумка.
У прилавка стояла Зинаида, почтальонша. Женщина разговорчивая, но не злая, просто новости собирает, как другие марки.
– Валюша, здравствуй! А я тебе как раз письмо несу, конверт из налоговой.
– Спасибо, Зиночка, в ящик положи. Слушай, а ты Тамару мою вчера не видела? С мужчиной каким-то.
Зинаида на секунду замерла с весами в руке, потом быстро опустила глаза.
– Видела, Валюша. У остановки. Это, кажется, брат её двоюродный, из Рязани. Приезжал по каким-то делам, она его к себе не повела, на улице разговаривали. Странно, да?
Я кивнула, поблагодарила, взяла хлеб и пошла домой, стараясь не бежать. Брат двоюродный. Из Рязани. Которого я тридцать лет не видела и о котором Тамара никогда не вспоминала. И которого она вдруг не повела домой, а разговаривала на улице, как с чужим.
Дома я села за стол и достала листок бумаги. Стала записывать всё, что знаю, по датам. Получилось странно.
Три недели назад Тамара вдруг перестала приходить ко мне на утренний кофе. Раньше каждый день забегала, а теперь — то занята, то голова болит, то к Люське срочно.
Две недели назад она впервые при мне сказала про Людмилу что-то резкое. Вроде мелочь — что та на рынок в дорогих серьгах ходит, выпендривается. Я ещё удивилась, потому что раньше Тамара Людмилу всегда защищала.
Неделю назад она спросила у меня, правда ли, что Артём собирается квартиру в городе покупать. Я ответила, что не знаю, он со мной про деньги не разговаривает. Она как-то странно кивнула и перевела тему.
И вот вчера — эта сцена у калитки. С букетом, с Дашкой, с «женихом серьёзным».
Я смотрела на свои записи и видела то, что видеть не хотела. Тамара что-то затевала. И это что-то было связано с моим сыном и с Людмилой. Но зачем? Кому мы помешали — я, Артём, Люська?
В четверг я решила устроить проверку. Позвонила Тамаре, голосом лёгким, как у птички:
– Тома, приезжай в субботу на обед. Я окрошку сделаю, как ты любишь, на квасе. И Люську позову, сто лет её не видела.
В трубке повисла пауза. Короткая, но я её услышала.
– Ой, Валюш, я не знаю. У меня в субботу, кажется, дела.
– Какие дела, Тома? Огород у тебя, что ли, прополоть? Так у меня и у тебя огород, ничего, успеется. Приходи, я соскучилась.
Она сдалась.
– Ладно, приду. К двенадцати.
Я позвонила Людмиле.
– Люска, приходи в субботу на окрошку. И Дашку зови, если дома.
– Дашка в Москве, Валюш, на курсах до конца месяца. А я приду, спасибо. Как раз поговорить хочу, соскучилась.
Отлично. Дашки не будет. Значит, если Тамара снова заведёт про неё разговор, я смогу поймать её на слове.
Пятница прошла в хлопотах. Я наготовила окрошку, напекла пирожков с ливером, накрутила огурцов в банку для Клавы — она обещала заглянуть. И всё время думала, думала, думала. Не о том, что скажу Тамаре — это само сложится. А о том, как так получилось, что тридцать лет я не видела человека, который жил через забор.
Муж мой, Виктор, говорил когда-то: «Валя, Тома — она как кошка. Ласковая, пока её кормят. А чуть что — царапнет и в угол». Я тогда смеялась, отмахивалась. А он, выходит, видел лучше меня.
Суббота выдалась жаркая. К полудню я накрыла стол в беседке, поставила холодный квас, нарезала хлеб. Первой пришла Клава, как всегда, с подарком — баночка варенья из одуванчиков. Потом Людмила, нарядная, в платье в горошек, с пирогом.
– Валюш, здравствуй! Ой, как у тебя красиво, пионы-то отцвели, а флоксы уже распускаются.
Мы обнялись, и я вдруг почувствовала, как давно мы по-настоящему не обнимались. Год, наверное. Всё через Тамару, всё при ней.
Тамара пришла ровно в двенадцать. В новом сарафане, с укладкой, будто на свидание собралась. В руках — тарелка с салатом.
– Ой, и Люся тут! Как хорошо, всех увижу.
Она чмокнула меня в щёку, Людмилу похлопала по плечу, села на своё привычное место — спиной к дому, лицом к улице. Я заметила, как она быстро оглядела стол, будто считала тарелки.
Начали с окрошки. Клава хвалила квас, Людмила рассказывала, как у неё на работе в пекарне новый начальник, молодой и придирчивый. Тамара поддакивала, смеялась в нужных местах, но я видела — она ждёт. Ждёт, когда зайдёт разговор.
И дождалась.
– Слушайте, а Дашки твоей всё нет? — спросила она у Людмилы, промокая губы салфеткой.
– В Москве она, на курсах. До конца месяца.
Тамара изобразила удивление.
– Надо же. А я, представляете, на днях видела мужчину, очень на неё похожего, у вашего подъезда. Думала, это какой-то ухажёр.
Людмила засмеялась.
– Тома, у Даши ухажёр есть, но он с ней в Москве учится. Из Твери парень, хороший. А у нашего подъезда кто только не ходит, дом-то проходной.
Тамара не смутилась. Она отпила квас и, глядя прямо на меня, сказала:
– А я Валюше вчера рассказывала, что видела её Артёма с букетом у вашего дома. Теперь вот думаю — может, это и не Артём был вовсе.
За столом повисла тишина. Людмила посмотрела на меня, потом на Тамару.
– Валюш, а ты чего мне не сказала?
Я глубоко вздохнула. Пора.
– Тома, а зачем ты мне это сказала?
Она моргнула.
– В смысле?
– Зачем ты пришла ко мне и рассказала, что видела моего сына с букетом у Людмилиного подъезда? Ты же знаешь, что я из-за этого буду переживать. Ты же моя подруга.
Тамара поставила стакан и сложила руки на груди.
– Валюш, я потому и сказала, что подруга. Чтобы ты знала, что вокруг делается. Чтобы, если что, успела поговорить с сыном.
– О чём поговорить? Чтобы он на Даше не женился?
Тамара дёрнулась, как от удара.
– При чём тут свадьба? Я просто факт сообщила.
Я достала из кармана фартука листок, на котором накануне писала даты.
– Тома, а теперь скажи мне честно. Три недели назад ты перестала ко мне ходить по утрам. Две недели назад ты впервые при мне обозвала Людмилу. Неделю назад спрашивала, покупает ли Артём квартиру. Вчера принесла мне эту историю с букетом. Зачем?
В беседке стало очень тихо. Даже пчёлы, казалось, жужжали тише. Людмила смотрела на Тамару, Клава — на меня.
– Валя, ты чего, больная? — голос Тамары дрогнул. — Я тебе тридцать лет как сестра, а ты мне такие вещи в лицо?
– А я тебе сейчас ещё одну вещь скажу, — спокойно продолжила я. — Мой Артём вчера признался, что у него есть девушка. Лена. Они полгода встречаются. Дашу он за сестру считает, и букетов ей не дарил, и у вашего подъезда, Люся, не был. Так что, Тома, кого ты видела в синей куртке?
Тамара открыла рот, закрыла, снова открыла. Лицо у неё пошло красными пятнами, как бывает, когда человеку стыдно, а признаться он не может.
– Я… я могла обозналась. Сумерки уже были.
– Могла, — кивнула я. — Только зачем ты сразу к Людмиле побежала сплетни собирать, а потом мне нести?
И тут вступила Клава. Тихо, но твёрдо.
– Тома, а я тебя вчера у остановки видела. С мужчиной. Зинаида говорит, это брат твой из Рязани. А почему ты его домой не повела, а на улице держала? Он у тебя что, в розыске?
Тамара побледнела. Так бледнеют, когда понимают, что попался.
– Это не ваше дело, — сказала она хрипло.
– Наше, — ответила я. — Потому что ты, Тома, моего сына в свою историю вплела. А это уже не твои секреты.
Она молчала. Долго. Потом вдруг ссутулилась, сгорбилась, как старый мешок, и заговорила — тихо, глядя в тарелку.
– Брат это. Сергей. Из Рязани. Он пять лет назад в историю попал, с деньгами. Кредит взял на чужое имя, человека подставил. Ему теперь в нашей области лучше не светиться. Он приезжал, просил денег взаймы, триста тысяч. Сказал, если не дам, его найдут.
Мы молчали. Это было что-то новое, совсем не то, что я ожидала услышать.
– А при чём тут Артём? — спросила Людмила осторожно.
Тамара подняла на неё глаза, и я увидела в них что-то жалкое, почти детское.
– А при том, что Сергей сказал: если денег не будет, он пойдёт к тем, кому должен, и скажет, что деньги у моей подруги есть. У Валюши. Что у Валюши сын в городе квартиру покупает, что у неё заначка в банке. Он меня по телефону неделю обрабатывал, всё выспрашивал. Я ему сказала, что у Валюши с деньгами туго, что Артём сам на съёмной живёт. А он не поверил. Говорит: сама проверяла? Вот я и начала проверять. Ходила к Люське, выспрашивала, не видела ли Артёма с девушкой, не сватается ли. Хотела точно знать, есть у Валюши деньги или нет, чтобы брату ответить.
Она замолчала, утёрла уголком салфетки глаз.
– А вчера он приехал лично. Требовал. Я ему сказала — нет у Валюши денег, отстань. Он разозлился, ушёл. А я… я испугалась, Валя. Что он к тебе сам придёт. И решила тебя предупредить. Только не знала как. Вот и выдумала эту чушь про букет. Думала, ты с Артёмом поговоришь, он осторожнее будет, может, в полицию заявление превентивное напишет.
Я сидела и слушала, и внутри у меня всё переворачивалось. Вот тебе и кошка, которая царапает. Оказалось — загнанная кошка, которая от страха кусает того, кто ближе.
– Тома, — сказала я медленно. — Ты бы мне сразу сказала. Мы бы вместе подумали.
– Стыдно было, Валюш. Тридцать лет я тебе рассказывала, какая у меня семья хорошая, какой брат примерный. А он вот какой оказался.
Людмила вздохнула.
– Тома, ну ты же взрослая женщина. Брат твой — не твоя вина. А вот то, что ты нас всех втянула, это нехорошо.
– Знаю, — прошептала Тамара. — Знаю.
Клава налила ей квасу, придвинула тарелку с пирожками. Никто не сказал: «Уходи, мы тебя не хотим видеть». И никто не сказал: «Всё в порядке, забыли». Мы просто ели, молча, и это молчание было тяжелее любого разговора.
Первой снова заговорила я.
– Тома, брату ты денег дала?
– Нет. Сказала, что у меня самой пенсия маленькая, что взять нечего. Он плюнул и ушёл.
– А к тебе он ещё придёт?
– Не знаю, Валя. Может, придёт.
Я посмотрела на подругу. Настоящую, не ту, которую я себе тридцать лет придумывала, а ту, что сидела сейчас передо мной — с седыми корнями, в дешевом сарафане, с испуганными глазами. И впервые за долгое время мне захотелось не судить её, а понять.
– Тома, слушай. Завтра пойдём в полицию. Напишешь заявление, что брат тебя преследует, требует деньги. Пусть участковый с ним поговорит. У нас это быстро решается, если без уголовщины.
Она подняла голову.
– А если он потом мне отомстит?
– Тома, он и так тебя нашёл. Если ты сейчас спрячешься, он будет давить сильнее. А так — официальный разговор, предупреждение. Поверь, такие, как он, бумаги боятся больше, чем кулаков.
Людмила кивнула.
– Валюша правильно говорит. И я с тобой пойду, если хочешь. Вместе не так страшно.
Тамара смотрела на нас по очереди, и у неё на глазах выступили слёзы. Не театральные, не для жалости — настоящие, из тех, что копятся годами.
– Я думала, вы меня после такого на порог не пустите.
– Тома, — сказала я. — Мы тебя на порог не пустим, если ты ещё раз нам врать будешь. А за брата твоего мы вместе разберёмся.
Она кивнула, утирая слёзы рукавом. Клава молча пододвинула ей варенье.
Мы просидели в беседке до вечера. Говорили про то, про сё, про огурцы, про новые тарифы на свет, про то, как у Зинаиды внук в армию пошёл. И только когда солнце спряталось за яблоней, Тамара вдруг сказала:
– Валя, а знаешь, что я поняла?
– Что?
– Что я за тридцать лет так и не научилась тебе доверять по-настоящему. Всё думала, что если скажу правду, ты меня бросишь. А оказалось, что бросить-то меня могут только за ложь.
Я промолчала, потому что ответить на такое нечего. Просто взяла её руку и подержала немного. Рука была холодная, тонкая, с узловатыми пальцами. Такая же, как моя.
В воскресенье приехал Артём с Леной. Девушка оказалась тихой, с косой до пояса, принесла торт собственного приготовления. Мы пили чай на веранде, и я смотрела на них и думала, как странно устроена жизнь. Сын вырос, стал отдельным человеком, которого я знаю не до конца и никогда уже не буду знать до конца. И это не плохо. Это просто так.
– Мам, ты чего задумалась? — Артём тронул меня за плечо.
– Да так. Про дружбу думаю.
Лена улыбнулась.
– А у вас, Валентина Петровна, друзья хорошие?
Я посмотрела в окно, где за забором виднелся Тамарин дом. На крыльце стояла сама Тамара, махала мне рукой. Я помахала в ответ.
– Есть одна. Не идеальная, но моя.
Вечером, когда они уехали, я вышла в сад. Флоксы пахли сладко и тяжело, в темноте кричала перепелка, и где-то далеко, за посёлком, гудел поезд. Я срезала несколько веток и поставила в вазу на столе. Не пионы, не розы — простые флоксы, которые растут у каждого забора. Ничего особенного, а радуют.
Как и всё настоящее, в общем-то.
Уважаемые читатели, а вы когда-нибудь прощали близкому человеку ложь, которую он скрывал годами? И правильно ли вообще прощать, или некоторые вещи должны оставаться за чертой?