– Люда, ты опять со своей клубникой. У них в пансионате своё меню, диетолог расписывает, куда я со своей клубникой полезу. Там режим, Людочка, режим. Не мешай мне работать.
– Так я же не мешаю, я просто спрашиваю. Ты же знаешь, как она любит.
– Знаю, знаю. Всё, мне пора, у меня совещание через десять минут. Целую.
Сбросила она первой, как всегда. Я ещё минуту держала телефон в руке, смотрела на чёрный экран и думала, почему каждый наш разговор заканчивается вот так, на полуслове, будто Зинаида всё время от меня убегает. Мы же сёстры. Близнецы, между прочим. Родились с разницей в одиннадцать минут, и всю жизнь она была старшей, а я младшей, и всю жизнь она решала, а я соглашалась. В детстве это было удобно. Во взрослой жизни — уже не очень.
Мама у нас живёт в частном пансионате в Тольятти уже седьмой год. После инсульта она не смогла оставаться одна в квартире, а забрать её к себе ни я, ни Зинаида не могли. У меня в Самаре трёшка, но с мужем, с собакой, с внуком, который приходит после школы, — там и так тесно. У Зинаиды в Тольятти двушка, она работает в страховой компании, муж у неё дальнобойщик, его дома неделями нет. Пансионат показался нам тогда выходом. Хороший, говорили, с медицинским уходом, с прогулками, с пятиразовым питанием. Зинаида выбрала его сама, потому что она у нас решательная, а я тогда только мужа из больницы забирала, мне было не до выбора.
Оплата — отдельная история. Мама получает пенсию, хорошую пенсию, она сорок три года проработала на заводе, у неё ветеранский стаж, плюс надбавки, плюс ещё одна доплата, которую ей тогда оформили. В сумме выходит около сорока тысяч в месяц. Пансионат стоит пятьдесят пять. Разницу мы с Зинаидой договаривались делить пополам, по семь с половиной тысяч каждая. Но Зинаида сразу сказала: давай я буду заниматься всем сама, тебе проще деньги мне переводить, а я уже рассчитаюсь. Мне тогда было неудобно спорить, и я согласилась. Каждый месяц переводила ей свои семь с половиной, и она говорила — всё в порядке, маме хорошо, приезжай, когда сможешь.
Я приезжала редко. Это стыдно признавать, но я приезжала раз в три-четыре месяца. Мужу в этом году сделали вторую операцию на колене, я с ним по врачам, по реабилитациям, потом внук пошёл в первый класс, потом у самой на работе сокращение намечалось, я в архиве работаю, у нас там вечно перетасовки. Зинаида звонила маме сама, передавала мне трубку, мама говорила тихо, медленно — после инсульта у неё речь не очень, — что всё хорошо, что Зиночка заезжает, что кормят вкусно, что в саду гуляет. Я верила.
А в этот раз не поверила.
Началось с мелочи. Мама позвонила мне сама, что с ней редко бывает, она телефон плохо держит, пальцы не слушаются. Звонит и говорит:
– Люда, а Зиночка сказала, что клубника дорогая, не будет покупать.
– Какая клубника, мам?
– Я просила. Хочу клубники. Она говорит, дорогая.
– Ну, мам, может, и правда дорогая сейчас, не сезон.
– А я хочу.
Я тогда не придала значения. Мало ли что старому человеку хочется. Закрыла разговор, пошла на кухню, поставила чайник. А потом вдруг подумала — какая дорогая клубника? Килограмм в сезон стоит триста рублей, вне сезона — шестьсот. Это не те деньги, из-за которых отказывают восьмидесятидвухлетней женщине, которая полжизни на заводе отстояла.
Я позвонила Зинаиде. Она не брала трубку два часа. Потом перезвонила, раздражённая, и был тот разговор про режим и диетолога, который я пересказала в начале. И что-то во мне тогда шевельнулось. Не подозрение, нет. Просто непонятное чувство, как будто я что-то упустила, а что — не могу сообразить.
На следующий день я отпросилась с работы. Сказала начальнице, что у меня семейные дела, она отпустила без вопросов, у нас в архиве с этим строго, но по-человечески. Села в машину и поехала в Тольятти. Зинаиде не звонила. Решила — приеду сначала к маме, а потом уже к сестре. Сюрприз, называется.
Дорога заняла полтора часа. Июнь, жара, трасса пустая. Я ехала и думала, что давно не была у мамы, что это нехорошо, что надо бы чаще. Но каждый раз находились причины — то муж, то внук, то работа, то здоровье. И каждый раз Зинаида говорила: не переживай, я тут, я рядом, всё под контролем.
Пансионат находился на окраине, в частном секторе, переделанный двухэтажный дом с пристройкой. Я там была всего четыре раза за семь лет. Каждый раз меня встречала администраторша, такая пышная женщина с громким голосом, показывала мамину комнату, хвалила уход, рассказывала про мероприятия. Мама сидела на кровати, улыбалась, говорила, что всё хорошо. Я уезжала успокоенная.
В этот раз я приехала к обеду, в половине первого. Администраторши на месте не оказалось, вышла какая-то молоденькая девушка в халате, представилась — Олеся.
– К Антонине Ивановне? А родственница предупредила? У нас по правилам нужно заранее.
– Я дочь. Мне предупреждать не нужно, я к маме.
Она растерялась, посмотрела в журнал, потом пожала плечами и пропустила. Я пошла по коридору, нашла вторую комнату справа, как помнила. Дверь была приоткрыта.
Мама лежала на кровати. В комнате было душно, окно закрыто, хотя на улице тридцать градусов. На тумбочке стояла кружка с водой и лежала булка, половина, обгрызенная. Пахло чем-то кислым, таким застарелым, аптечно-больничным. Мамин халат, который я ей три года назад привозила, голубой, в цветочек, был в катышках и с каким-то бурым пятном на рукаве.
– Мам, — сказала я тихо.
Она повернула голову. Глаза у неё после инсульта всегда немного удивлённые, но сейчас в них что-то ещё было. Узнавание медленное, тягучее.
– Люда?
– Я, мам. Я приехала.
Я подошла, обняла её, поцеловала в щёку. Щёка была сухая, горячая. Кожа как пергамент.
– Люда, а ты почему не сказала? Я бы приоделась.
– Мам, я спонтанно. Села и приехала. Ты как?
Она посмотрела на меня, потом на окно, потом опять на меня. И сказала:
– Жарко.
Я подошла к окну, открыла. В комнату ворвался воздух, шум улицы, где-то близко лаяла собака.
– Мам, а почему у тебя окно закрыто? Ты же любишь свежий воздух.
– Олеся говорит, нельзя. Простудитесь.
– Какая Олеся?
– Девочка. Которая кормит.
Я присела на край кровати, взяла её руку. Рука была худая, кости выпирали. Мама у нас никогда полной не была, но сейчас это была просто кожа да кости. Я провела пальцами по её запястью и вдруг поняла, что не помню, когда она последний раз нормально ела.
– Мам, ты пообедала?
– Булку дала Олеся. Сказала, супа мало было, всем не хватило.
– Как это — не хватило?
– Так. Мало.
Я почувствовала, как у меня внутри что-то сжалось. Не злость ещё. Просто холод. Я встала, пошла в коридор, нашла ту самую Олесю. Она мыла руки в раковине, обернулась.
– Скажите, а почему Антонине Ивановне на обед только булку? Где суп? Где второе?
Она вытерла руки о фартук, посмотрела на меня внимательно.
– А вы кто будете?
– Я её дочь. Людмила.
– А, вторая дочь. Понятно. — Она помолчала, будто взвешивая. — Суп сегодня был. Гороховый. Но порции маленькие, у нас тут экономия, вы же понимаете, ваши родственники не всё оплачивают.
– Как это — не всё?
Она посмотрела по сторонам, потом тише:
– Вы к администратору подойдите, к Ирине Викторовне. Она вам всё расскажет. Я тут человек маленький, мне не положено.
И ушла.
Я стояла в коридоре и пыталась сообразить, что она имела в виду. Не всё оплачивают. В смысле? Зинаида же говорит, что оплачивает полностью. Я достала телефон, набрала сестру.
– Зин, я у мамы.
Пауза. Долгая, секунд пять.
– В смысле — у мамы?
– В прямом. В пансионате. Приехала навестить.
– Ты чего, Люд, с ума сошла? Ты бы позвонила, я бы подготовила, я бы с тобой поехала. Ты что, мне не доверяешь?
– Я просто приехала, Зин. Без цели. И вот сейчас стою в коридоре, потому что маме на обед дали половину булки, а супа, оказывается, не хватило.
Опять пауза.
– Это ты с кем говорила?
– С сиделкой. С Олесей.
– Люда, ты не лезь. У них там своя кухня, свои расклады, может, сегодня правда горох разварился плохо, порций вышло меньше. Ты не понимаешь, как устроены такие заведения, ты там не работаешь.
– Зин, мама худая. Очень худая. Я её за руку взяла — одни кости.
– Люда, ей восемьдесят два года. Что ты хочешь? Чтобы она поправилась? У неё после инсульта обмен веществ нарушен, ей врачи говорили, она сама не хочет есть много.
– Она клубники хочет. Ты ей отказала.
– Ой, Люда, опять ты со своей клубникой. Слушай, давай ты вернись домой, а вечером созвонимся, я тебе всё объясню спокойно. Мне сейчас правда некогда, я на работе.
Она сбросила. Я стояла и смотрела в стену, на которой висел календарь с какими-то котятами. Июньский лист был оторван неровно, остался кусочек.
Я вернулась в комнату. Мама лежала с закрытыми глазами.
– Мам, ты спишь?
– Нет. Думаю.
– О чём?
– О Зине.
– Что о Зине?
Она молчала долго. Потом открыла глаза и сказала:
– Она ругается.
– Кто ругается?
– Зина. Когда приходит. Ругается, что я мало ем. Говорит, я тут деньги трачу, а она не ест.
– Когда она приходит, мам?
– Редко. Раз в… не помню. Давно.
Я села на стул рядом. В голове не складывалось. Зинаида мне каждый месяц говорит, что заезжает к маме дважды в неделю. Мама говорит — редко и давно. Одна из нас врёт. И я знала, что это не мама. Мама после инсульта путает дни, путает месяцы, но она не умеет врать. Никогда не умела.
– Мам, а деньги у тебя есть?
– Какие деньги?
– Наличные. В тумбочке.
– Нет. Зина забрала. Сказала, на лекарства.
– На какие лекарства?
– Не знаю. На те, которые надо.
Я открыла тумбочку. Там лежали три блистера — какие-то таблетки от давления, самые простые, копеечные, и половина упаковки активированного угля. Больше ничего. Ни витаминов, ни тех препаратов, которые маме прописали после инсульта, — я помню, там был длинный список, и они были недешёвые.
– Мам, а таблетки ты пьёшь?
– Какие?
– Вот эти, от давления.
– Пью. Олеся даёт.
– А те, которые для мозга, для сосудов?
Она задумалась.
– Не помню. Зина один раз привозила, потом больше не привозила. Сказала, в аптеке не было.
Я взяла телефон, открыла список контактов, нашла Зинаидину подругу Наташку, с которой они вместе работают. Набрала.
– Алло, Наташ, это Люда, Зинина сестра.
– Ой, Люда, привет. А что случилось?
– Случилось. Слушай, скажи честно, Зинаида в последние месяцы к маме в пансионат ездит?
Пауза. Потом Наташка сказала тихо:
– Люд, я не знаю, честно. Мы с ней на работе вместе, после работы она домой. По выходным она обычно на даче, у них там огород. Я её давно не видела вне работы.
– А она не говорила никогда, что к маме ездит?
– Нет. Слушай, а что такое?
– Ничего. Спасибо, Наташ.
Я положила телефон. Дача. Огород. Зинаида уже лет пять говорит, что дачу продали. Что нет сил там работать, что земля не кормит, что проще в магазине купить. Я поверила. А у неё дача, и она туда ездит по выходным.
В коридоре послышались шаги, громкие, уверенные. Вошла администраторша, Ирина Викторовна. Та самая, пышная, с громким голосом.
– Людмила, если не ошибаюсь?
– Да. Здравствуйте.
– Олеся мне сказала, что вы приехали и задаёте вопросы. Я думаю, нам стоит поговорить.
Мы вышли в её кабинет, маленькую комнату с кондиционером, столом и двумя стульями. Она села, посмотрела на меня.
– Что вас интересует?
– Меня интересует, почему моя мама получает на обед половину булки вместо полноценного питания.
– Потому что за полное питание ваша сестра не платит.
Я замерла.
– В смысле?
– В прямом. Смотрите. — Она открыла папку. — У вас договор на базовое содержание. Проживание, гигиена, минимальное медицинское сопровождение. Питание — трёхразовое, но по сокращённому меню. За дополнительное питание, за расширенное меню, за индивидуальную диету — это всё доплата. Ваша сестра от доплаты отказалась.
– Как отказалась?
– Написала заявление. Вот копия. Смотрите, дата — через полгода после её поступления. «Прошу перевести Антонину Ивановну на базовый тариф в связи с финансовыми трудностями».
Я смотрела на бумагу и не могла прочитать, буквы плыли.
– А сколько базовый тариф?
– Тридцать две тысячи.
– А сколько вы говорите, пятьдесят пять?
– Пятьдесят пять — это полный пакет, с расширенным питанием, с индивидуальной диетой, с дополнительными процедурами. Ваша сестра сначала платила пятьдесят пять, полгода. Потом перешла на тридцать две.
– А моя мама знает?
– Антонина Ивановна, к сожалению, после инсульта плохо говорит, и мы стараемся лишний раз её не беспокоить. Мы этот вопрос решаем с родственником-плательщиком.
– А родственник-плательщик — это моя сестра?
– Да. По договору. Доверенность на неё оформлена.
– А я не плательщик?
– Нет. В договоре вы не указаны. Вы указаны как контактное лицо, на случай экстренной ситуации. Но финансовые вопросы — через плательщика.
Я сидела и пыталась сосчитать. Мама получает сорок тысяч пенсии. Я перевожу Зинаиде семь с половиной тысяч ежемесячно. Это сорок семь с половиной. А платит она тридцать две. Куда деваются остальные пятнадцать с половиной тысяч каждый месяц. Шесть с половиной лет. Пятнадцать с половиной умножить на двенадцать — сто восемьдесят шесть тысяч в год. Шесть с половиной лет — больше миллиона.
– Ирина Викторовна, а скажите, мама у вас одна в комнате?
– Нет, у нас комнаты на двоих. Но у Антонины Ивановны соседка по комнате постоянно меняется, сейчас вот пустая койка, мы ждём заселения.
– А раньше кто был?
– Разные люди. Одна бабушка приезжала на месяц, потом её забрали домой. Другая — на три месяца, перевели в другое учреждение.
– А почему мама всегда одна получается?
Она пожала плечами.
– Нам так удобнее. Антонина Ивановна спокойная, не мешает, мы её можем подселить, можем не подселить. Когда нет второй — мы не берём двойную оплату, конечно, но и расходы на неё меньше.
– Вы хотите сказать, что моя сестра платит только за маму, а за пустую койку не платит?
– Конечно. А что, должна?
Я встала.
– Спасибо. Я пойду к маме.
– Людмила, я бы вам советовала поговорить с сестрой спокойно. У нас бывают такие случаи, родственники не всегда могут тянуть полную сумму, это нормально.
– Спасибо, Ирина Викторовна. Я учту.
Я вернулась в мамину комнату. Она лежала и смотрела в потолок.
– Мам, пойдём гулять?
– На улицу?
– На улицу. Жарко, но в тени, наверное, нормально.
Я помогла ей сесть, нашла в шкафу кофту, лёгкую, с коротким рукавом. Кофта была старая, серая, не наша. Наши вещи, которые я привозила, все яркие, с вышивкой, мама любила. Эта была чужая.
– Мам, а где твоя зелёная кофта? Помнишь, я тебе на день рождения дарила?
– Зина забрала. Сказала, постирать.
– И не вернула?
– Нет.
Я надела на неё эту серую, повела в сад. Сад был маленький, три яблони, скамейка, пластиковый стол. Сидела какая-то бабушка в коляске и смотрела в одну точку. Мама медленно дошла до скамейки, села.
– Хорошо, — сказала она.
– Хорошо, мам.
Мы сидели молча. Мимо прошла женщина с авоськой, видно, кто-то из родственников приехал, несла фрукты, печенье. Мама проводила её взглядом.
– Люда, а ты мне привезла что-нибудь?
У меня с собой ничего не было. Я ехала без подготовки.
– Мам, прости, я в следующий раз. Обязательно.
– Клубнику, — сказала она.
– Клубнику. Обязательно.
Мы сидели ещё полчаса. Я думала, как мне теперь разговаривать с Зинаидой. Не по телефону. Лично. И не здесь.
Я отвезла маму обратно в комнату, напоила водой, поцеловала, обещала приехать завтра. И поехала к сестре.
Зинаида жила в обычном спальном районе, панельная девятиэтажка, пятый этаж. Я поднималась по лестнице, потому что лифт не работал, и с каждым этажом злость во мне росла. Не злость даже, а что-то хуже — обида, глубже, древнее. Мы же близнецы. Мы с ней в одной кроватке спали, в один класс ходили. И вот она мне почти семь лет врала, каждый месяц, глядя в глаза.
Дверь открыла она сама. В домашнем халате, с полотенцем на голове, видно, только голову помыла. Увидела меня — и лицо у неё изменилось. Не удивилась. Испугалась.
– Люда, ты чего?
– Пусти.
Она посторонилась. Я прошла в кухню, села за стол. Кухня у неё маленькая, но чистая, на подоконнике герань, на стене — календарь с рецептами. На столе — ноутбук, раскрытый, на экране какая-то таблица.
– Зин, садись. Разговаривать будем.
Она села напротив. Сняла полотенце с головы, волосы мокрыми прядями упали на плечи.
– Я у мамы была.
– Я поняла.
– Я разговаривала с администратором.
Она молчала. Смотрела в стол.
– Зин, мама на базовом тарифе. Тридцать две тысячи. Ты получаешь от неё сорок тысяч пенсии и от меня семь с половиной. Куда деваются пятнадцать с половиной тысяч каждый месяц?
Она подняла глаза.
– Люда, это не твоё дело.
– Как это — не моё? Это моя мать.
– И моя тоже. Я ухаживаю, я езжу, я решаю вопросы, я подписываю бумаги. Ты приехала один раз, увидела, что окно закрыто, и всё — ты следователь. Ты знаешь, сколько я с этим пансионатом нервничала? Ты знаешь, как я маму оформляла, когда она не ходила? Ты где тогда была?
– Я была с мужем. У него операция была.
– Вот именно. А я была с мамой. И я имею право распоряжаться деньгами так, как считаю нужным.
– Зин, мама ест булки. Половину булки на обед.
– Она не хочет есть больше!
– Врёшь.
Впервые в жизни я сказала ей это в лицо. Врёшь. Близнецы, сёстры, пятьдесят восемь лет вместе — и впервые. Она дёрнулась, как от удара.
– Ты не имеешь права.
– Имею. Я вчера говорила с Наташкой. Ты не ездишь к маме по выходным. Ты на даче. Которую, как ты мне сказала, продала пять лет назад.
Она замолчала. Смотрела на меня долго, потом встала, подошла к холодильнику, достала бутылку воды, налила себе стакан. Руки у неё дрожали.
– Люда, ты не понимаешь. У меня своих проблем хватает. У меня муж пьёт, ты знаешь. У меня кредиты. Мне надо как-то жить.
– И ты решила жить за счёт мамы?
– Я не за счёт мамы! Я ухаживаю за ней, я её содержу, я трачу своё время, свои силы, свои нервы. Это компенсация. Я заслужила.
– Ты заслужила, а мама пусть ест булку? Зин, она же не скотина, она же нас с тобой родила, вырастила, выучила. Ты помнишь, как она нам по два высших оплатила, сама в одном платье ходила?
– Помню.
– И вот её благодарность?
Она поставила стакан на стол так сильно, что вода расплескалась.
– Ты не была там, Люда! Ты не видела, как она падала, как я скорую вызывала, как я с ней по больницам, как я её мыла, когда она под себя ходила! Ты в Самаре сидела, у тебя муж, у тебя внук, у тебя жизнь! А у меня — мама, которая не ходит, и муж, который пьёт! И ты мне ещё будешь указывать, как мне жить!
Я смотрела на неё и вдруг поняла одну вещь. Она не врала из жадности. Она врала, потому что устала. И потому что не умела просить помощи. Она всю жизнь была решательная, старшая, сильная — и не умела сказать «мне трудно, помоги». Ей проще было забрать деньги, проще было соврать, проще было сделать вид, что всё в порядке.
Но это не отменяло того, что мама ест булку.
– Зин, слушай меня. Я не буду скандалить. Я не буду рассказывать это никому, ни тёте Вале, ни Наташке, никому. Но с сегодняшнего дня мы делаем так. Первое — я переоформляю договор на себя. Плательщиком буду я. Мама будет на полном тарифе, с питанием, с лекарствами, со всем, что нужно. Второе — я беру у тебя доверенность. Мама завтра, она в здравом уме, подпишет новую, на моё имя. Ты больше не распоряжаешься её деньгами. Третье — пенсия приходит на карту, карту я забираю, она будет у меня. Я буду переводить тебе твои семь с половиной в месяц, за то, что ты ездишь к ней раз в неделю. Это всё.
Она сидела и смотрела на меня. Глаза у неё были красные.
– А если я не соглашусь?
– Тогда я пойду в органы опеки. И расскажу, что моя недееспособная мать содержится в условиях, не соответствующих её финансовым возможностям, а деньги тратятся не по назначению. Это, Зин, статья называется «неисполнение обязанностей по содержанию нетрудоспособного родителя». Я в интернете смотрела, перед тем как поехать к тебе. Там и гражданская, и уголовная ответственность есть.
– Ты бы на родную сестру пошла?
– Я бы на тебя пошла, если бы ты продолжала кормить маму булками.
Она молчала. Долго. Потом сказала:
– Я устала, Люда. Я правда устала.
– Я знаю. Но усталость — это не оправдание.
– А что мне теперь делать?
– Жить. Без маминых денег. Как все.
Она закрыла лицо руками. Плечи у неё тряслись, но плакала она без звука, как мы в детстве, когда нас наказывали. Я смотрела на её мокрую голову, на халат с какими-то мелкими цветами, на руки с обломанным маникюром, и мне было её жалко. Но не настолько, чтобы всё оставить как есть.
– Зин, завтра утром я приеду за тобой. Поедем к маме, переоформим бумаги. Ты при ней подпишешь, что согласна на изменение условий. Администраторша подготовит.
– А если мама не сможет подписать?
– Сможет. Она всё понимает. Если что — вызовем нотариуса в пансионат. Это обычная процедура.
Я встала.
– Я поехала. Завтра в девять я буду у тебя.
– Люда.
Я обернулась.
– Прости.
Я кивнула. Не сказала «прощаю», не сказала «всё в порядке». Просто кивнула и ушла.
Домой я ехала в темноте, трасса светилась фарами встречных машин. Я думала о маме, которая лежит в душной комнате и смотрит в потолок. О том, что почти семь лет я верила сестре, потому что так было удобнее. Что удобство — это всегда немного слепота. Что я тоже виновата, только моя вина другая — не в том, что брала, а в том, что не проверяла.
На следующий день мы всё оформили. Мама подписала бумаги медленно, дрожащей рукой, но подписала. Она понимала, что происходит. Ирина Викторовна была вежлива, показала новый договор, рассказала, что с понедельника мама будет на полном тарифе, с диетой, с лекарствами. Зинаида стояла рядом, молчаливая, бледная, подписала отказ от финансовых полномочий. Когда мы выходили, она сказала:
– Мам, я к тебе в субботу приеду.
Мама посмотрела на неё и сказала:
– Клубнику привези.
В субботу я приехала сама. С клубникой. Два килограмма, крупная, сладкая, с рынка. Мама ела её медленно, по одной ягоде, и у неё на подбородке был красный сок, и она улыбалась. Зинаида пришла через час. Принесла герань в горшке. Мама сказала:
– Красивая. Поставь на окно.
Мы сидели втроём в этой маленькой комнате, и впервые за много лет между нами не было вранья. Это не значило, что всё стало как раньше. Не стало. Что-то между нами надломилось, и склеить, как было, не получится. Но мама ела клубнику, и это было важнее.
Через месяц я перевезла маму в другой пансионат, в Самаре, ближе к себе. Она теперь живёт в десяти минутах от моего дома, я хожу к ней через день. Зинаида приезжает раз в месяц, иногда два. Мы разговариваем с ней по телефону, про погоду, про работу, про Наташку. Про деньги не говорим. Про прошлое — тоже.
Иногда я думаю о том, сколько таких мам лежит в пансионатах, и их дети думают, что всё хорошо, потому что кто-то один сказал «всё хорошо». И как бы это проверить, если нет возможности приехать без предупреждения.
А вы когда в последний раз проверяли, как на самом деле живут ваши близкие, которым вы доверили заботу о ком-то?