– Мам, ты только не начинай, ладно? У нас на даче люди.
Я стояла в прихожей с пакетом рассады в одной руке и с ключами в другой. Ключи уже были в замке, дверь я успела открыть. За дверью пахло жареным мясом, чужими духами и мокрыми полотенцами.
Сначала я даже не поняла, что сказал Кирилл.
– Какие люди? – спросила я.
Он вышел на крыльцо босиком, в футболке, которую я покупала ему к прошлому лету. Волосы взъерошены, лицо недовольное, будто это я приехала без предупреждения к нему в квартиру и застала его не вовремя.
– Нормальные люди, мам. Оксанины знакомые. Они на пару дней. Мы же говорили, что дача должна использоваться, а не стоять музеем.
За его спиной мелькнула молодая женщина в моем старом халате. Именно в моем. В синем, с белыми ромашками. Я в нем по утрам выходила к грядкам, когда роса еще не высохла.
Она увидела меня, смутилась, но не настолько, чтобы уйти. Только поправила пояс и спросила куда-то в глубину дома:
– Оксан, это хозяйка?
Хозяйка.
Слово прозвучало так странно, что я машинально посмотрела на свои руки. На пакет с рассадой перца, на ключи, на грязь под ногтями. Да, хозяйка. Только почему-то стою на собственном крыльце и не могу войти.
– Кирилл, – сказала я тихо. – Это моя дача.
Он вздохнул.
– Ну начинается.
А у меня внутри что-то сжалось. Не от его слов даже, а от этого вздоха. От усталого, раздраженного, взрослого вздоха сына, который когда-то цеплялся за мою юбку в магазине и шептал: «Мам, не уходи далеко».
Дача у меня появилась не сразу. Мы с мужем покупали ее давно, еще когда Кирилл был школьником. Домик был маленький, крыша протекала, вокруг рос бурьян по пояс. Денег тогда не хватало, и многое делали сами. Муж ставил забор, я красила окна, Кирилл таскал доски, ворчал, что все каникулы испорчены.
Потом муж ушел из семьи. Не буду сейчас разбирать, кто был прав, кто виноват. Жизнь иногда разворачивается так, что стоишь посреди кухни и не понимаешь, куда делись привычные вещи: кружка на полке, тапки у двери, вечерний разговор. Дача осталась мне. По документам, по факту, по труду. Я ее не продала только потому, что она меня спасла.
Когда в городской квартире становилось душно от мыслей, я ехала туда. Весной копалась в земле, летом поливала огурцы, осенью закрывала банки. У меня там были флоксы вдоль дорожки, смородина за сараем, старая яблоня, которая плодоносила через год, зато щедро. На веранде висела занавеска в клетку, которую я сшила из остатков ткани. На стене – полочка с кружками. Одна с трещинкой, но я ее любила.
Кирилл вырос, женился на Оксане. Я не была из тех свекровей, которые сразу видят в невестке соперницу. Наоборот, радовалась. Оксана казалась бойкой, ухоженной, уверенной. Она быстро брала всё в свои руки. Свадьбу выбирала сама, ресторан сама, цветы сама. Я только перевела деньги, сколько могла, и стояла потом в бежевом платье возле окна, пока фотограф расставлял всех по местам.
– Валентина Петровна, чуть левее, – говорил он.
Оксана улыбалась, но глаза у нее были внимательные. Такие глаза бывают у человека, который заранее знает, где чье место.
После свадьбы они стали приезжать на дачу. Сначала редко. То на шашлыки, то с друзьями, то просто переночевать. Я не возражала. Наоборот, радовалась, что дом не пустует.
– Мам, можно мы в субботу приедем? – спрашивал Кирилл.
– Конечно, сынок. Только грядки не затопчите.
– Да кому нужны твои грядки, – смеялся он. – Мы аккуратно.
Потом родилась внучка, Ариша. Я тогда совсем растаяла. Покупала ей маленькие панамки, ставила на даче надувной бассейн, варила компот без сахара, потому что Оксана строго следила за питанием.
– Валентина Петровна, вы только не давайте ей ваши ягоды немытыми, – говорила она.
– Оксан, я всю жизнь ягоды мою.
– Ну мало ли.
Я молчала. Мне не хотелось спорить из-за мелочей. Молодые мамы всегда тревожные, думала я. Пусть.
Но мелочи почему-то не оставались мелочами. Сначала Оксана убрала с веранды мои старые табуретки.
– Они портят вид, – сказала она. – Мы купим нормальные складные кресла.
Табуретки я нашла потом в сарае, под мешком с торфом. Одна ножка у любимой зеленой табуретки была сломана. Я провела по ней ладонью и даже рассердиться не смогла. Глупость, конечно. Табуретка. Но неприятно.
Потом с кухни исчезли мои банки с травами. Сушеная мята, липовый цвет, листья смородины.
– Я выбросила, – сказала Оксана по телефону. – Там всё пыльное было. Вы же не будете это пить?
– Буду, – ответила я.
– Ой, ну простите. Я думала, старье.
Старье. У нее много чего было старьем. Мои занавески, скатерть, эмалированный таз, коврик у кровати, вязаный плед. Всё это постепенно уезжало в сарай или на помойку. Вместо этого появлялись одинаковые серые подушки, светильник на батарейках, пластиковые контейнеры, белые тарелки.
Однажды я приехала и увидела, что флоксы вдоль дорожки срезаны почти под корень.
– Это кто сделал? – спросила я.
Кирилл стоял у мангала.
– Оксана попросила. Они мешали проходить.
– Они там двадцать лет росли.
– Мам, ну вырастут еще. Ты прямо так говоришь, как будто людей обидели.
Я тогда промолчала. Взяла лейку и пошла к теплице. Там, среди помидоров, можно было не отвечать. Земля вообще хорошо слушает. Ей скажешь что угодно, а она не перебивает.
Моя соседка по даче, Тамара Семеновна, всё видела. Она была женщина острая, но справедливая. Носила соломенную шляпу и всегда знала, у кого что цветет, кто развел слизней, а кто забыл закрыть калитку.
– Валя, – сказала она мне как-то через забор, – ты смотри, не отдай дачу при жизни.
– Да кто говорит отдать?
– Никто не говорит. Оно обычно не словами начинается. Сначала «мам, мы только стол переставим», потом «мам, мы тут хозяева, не мешай».
Я засмеялась.
– Тамара Семеновна, вы преувеличиваете.
– Дай бог.
Она поправила шляпу и пошла к своим пионам. А я осталась стоять с тяпкой и неприятным холодком между лопаток.
Потом случилась история с яблоней. Старой, кривой, но моей любимой. Под ней Кирилл маленьким делал шалаш из простыней. Под ней я впервые после развода сидела ночью и плакала так, чтобы сын не слышал. Под ней Ариша сделала свои первые шаги по траве, смешно поднимая коленки.
Оксана решила поставить там качели.
– Валентина Петровна, яблоня всё равно страшная. Тени много, яблоки кислые. Кирилл спилит, и будет красиво.
– Не надо спиливать, – сказала я.
– Но это же для Ариши.
Вот эта фраза у нее была главная. Для Ариши. Как будто после нее я должна была складывать руки и соглашаться на всё.
– Качели можно поставить рядом.
– Рядом солнце.
– Значит, повесим на яблоню.
Оксана поджала губы.
– Вы всегда находите причину, чтобы всё было по-вашему.
Я хотела ответить, что на моей даче, наверное, это не преступление. Но не ответила. Снова проглотила. Снова решила: лишь бы не ссориться.
Кирилл тогда позвонил вечером.
– Мам, ну ты чего Оксану обидела?
– Чем?
– Она старается, уют делает. А ты за каждую тряпку держишься.
Я сидела на кухне в городе, передо мной остывал чай. На подоконнике стояла рассада помидоров, вытянувшаяся к стеклу.
– Кирилл, это не тряпки. Это мой дом.
– Наш семейный дом.
– Мой, Кирилл. Семейный, потому что я вас туда пускаю. Но мой.
Он помолчал.
– Понятно.
И отключился.
После этого они не приезжали почти месяц. Я переживала. Не за дачу даже, а за эту тишину. Писала Оксане про Арину, отправляла фотографии ягод. Она отвечала коротко: «Спасибо», «Посмотрим», «Некогда». Кирилл звонил редко, разговаривал как с соседкой.
Я опять уступила первой.
– Приезжайте в выходные, – сказала я сыну. – Я пирог испеку.
– Оксана не ест мучное.
– Тогда запеку рыбу.
– Посмотрим.
Они приехали. Ариша бросилась ко мне, пахла солнцем и детским кремом. Я прижала ее к себе и подумала, что ради этого можно пережить и серые подушки, и выброшенную мяту.
Но Оксана вошла в дом, осмотрелась и сказала:
– Валентина Петровна, мы хотим летом пожить здесь подольше. В городе жарко. Вы же не против?
– Не против. Только мне тоже надо приезжать. У меня теплица, полив.
– Ну да, конечно. Только давайте как-то согласовывать. А то мы с друзьями, например, а вы внезапно.
Внезапно. В свой дом.
– Я обычно предупреждаю, – сказала я.
– Да, но иногда нет.
Кирилл стоял рядом и молчал. Рассматривал телефон.
Я заметила, что он так делает всё чаще. Как только Оксана говорит что-то неприятное, он уходит глазами в экран. Будто его нет. Будто это не его мать и не его жена стоят друг напротив друга.
Летом они действительно стали жить на даче чаще. Я приезжала по будням утром, поливала, собирала огурцы, старалась не мешать. На столе всё чаще стояли чужие чашки. В ванной висели Оксанины полотенца. Моя полка в спальне оказалась занята детскими игрушками, а мои вещи переложили в пакет.
– Мам, ну тебе же не трудно, – сказал Кирилл. – Ты здесь не ночуешь.
– Иногда ночую.
– Ну предупреди заранее.
Я смотрела на него и не узнавала. Не потому что он стал плохим. Нет. Он был обычным уставшим мужчиной между двумя женщинами. Просто выбрал не вмешиваться. А не вмешиваться иногда значит выбрать сторону.
Однажды я приехала и не нашла лейки. Большой металлической, с длинным носиком. Муж еще покупал.
– Где лейка? – спросила я.
Оксана сидела на веранде, красила ногти бледно-розовым лаком.
– Она страшная была. Мы купили шланг.
– Мне нужна лейка для рассады.
– Возьмите пластиковую. В сарае валяется.
В сарае я нашла пластиковую лейку с трещиной. Металлической не было. Я стояла среди мешков, старых ведер и коробок, и вдруг почувствовала себя такой же: валяюсь, пока нужна, а потом мешаю виду.
Тамара Семеновна заметила меня у забора.
– Опять хозяйничают?
– Да ладно, – сказала я. – Молодые.
– Валя, ты все молодыми прикрываешь. Молодые тоже должны понимать границы.
Я кивнула, но спорить не стала.
А потом Оксана попросила комплект ключей для своей мамы.
– Маме удобнее будет приезжать с Ариной, если мы заняты.
– Зачем вашей маме ключи от моей дачи?
– Ну как зачем? Она же бабушка.
– Я тоже бабушка.
Оксана улыбнулась.
– Конечно. Но вы работаете. А моя мама свободнее.
Мне стало неприятно. Не потому что ее мама хотела приезжать. Пусть бы приезжала вместе с ними. Но ключи… Ключи – это уже другое. Это когда человек может войти без тебя, открыть шкаф, передвинуть вещи, решить, что мешает, а что старье.
– Нет, Оксана, – сказала я. – Ключи я не дам.
Она посмотрела на меня долго.
– Понятно.
Это ее «понятно» было таким же, как у Кирилла. Короткое, холодное, с точкой.
После этого меня перестали звать на семейные обеды на даче. Я узнавала о них по фотографиям. Оксана выкладывала снимки в общий семейный чат: Ариша в бассейне, Кирилл у мангала, ее мама с тарелкой клубники, друзья за столом. На заднем плане моя веранда, мои флоксы, моя яблоня.
Я писала:
– Какая Ариша загорелая. Я завтра заеду полить.
Ответ приходил не сразу.
– Завтра неудобно, у нас гости.
– Огурцы завянут.
– Кирилл польет.
Кирилл, конечно, забывал. Я приезжала через день и находила листья повисшими, землю растрескавшейся. Поливала молча. Потом собирала переросшие огурцы, складывала в пакет и везла домой. В квартире они лежали на столе, кривые, желтоватые. Я резала их в салат и думала, что сама виновата. Надо было с самого начала поставить правила.
Но какие правила между матерью и сыном? Разве можно писать расписание любви? Разве можно сказать: «Это мое, а это ваше», когда речь о доме, где он вырос?
Оказывается, можно. И иногда нужно.
Тот день начался обычно. Утром я проснулась рано, потому что обещали жару. Собрала рассаду перца, которую поздно посеяла, но все равно решила высадить. Взяла банку компота для Ариши, пакет с творожными булочками. Кириллу написала: «Заеду к обеду на дачу, полью теплицу». Он не ответил. Я решила, что спит или занят.
Автобус шел душный. Женщина рядом везла в сумке укроп, весь салон пах зеленью. Я смотрела в окно на дачные поселки, на заборы, на старые груши над крышами и чувствовала даже радость. Земля ждала. Помидоры, наверное, уже завязались. Надо подвязать второй ряд.
Калитка была открыта. Во дворе стояла чужая машина. На веревке сушились яркие полотенца. У мангала лежали пластиковые тарелки. Из дома доносился смех.
Я подумала, что Оксана снова пригласила друзей. Неприятно, но ладно. Я пройду к теплице, сделаю свое и уеду.
Только на крыльце мне навстречу вышла та самая женщина в моем халате.
– Вы к кому? – спросила она.
Я даже растерялась.
– Я сюда.
– А, вы, наверное, мама Кирилла?
– Я Валентина Петровна. Хозяйка.
Она смущенно улыбнулась.
– Ой, а нам сказали, что никого не будет.
Тут появился Кирилл. И произнес то самое:
– Мам, ты только не начинай, ладно? У нас на даче люди.
Я смотрела на него, на чужую женщину в моем халате, на свои флоксы, которые снова кто-то примял у дорожки. И вдруг спросила:
– Они здесь ночевали?
– Ну да, – ответил Кирилл. – А что такого?
– Без моего согласия?
– Мам, мы же тоже имеем отношение к этой даче.
– Какое?
Он нахмурился.
– Ты сейчас серьезно?
Из дома вышла Оксана. В белых шортах, с аккуратным пучком, с чашкой кофе. Спокойная. Даже слишком.
– Валентина Петровна, не надо устраивать сцену при людях.
– Я не устраиваю сцену. Я спрашиваю, почему в моем доме чужие люди.
– Потому что мы их пригласили.
– Кто мы?
– Мы с Кириллом.
Я поставила пакет с рассадой на крыльцо. Руки дрожали, и мне не хотелось, чтобы они это видели.
– Оксана, вы могли пригласить гостей, когда сами здесь. На день. Но оставлять ночевать чужих людей без моего согласия нельзя.
Она усмехнулась.
– Чужих? Это мои хорошие знакомые. Приличные люди.
– Для меня они чужие.
– Вот именно, для вас все чужие. Моя мама чужая, мои друзья чужие, мои вещи чужие. Вы все никак не можете понять, что Кирилл уже взрослый и у него своя семья.
– Я понимаю. Но дача моя.
Оксана поставила чашку на перила.
– Сколько можно этим тыкать?
Я молчала несколько секунд. Во дворе стало тихо. Даже гости, кажется, перестали смеяться.
Кирилл сказал:
– Мам, ну правда. Ты приехала без предупреждения.
– Я написала тебе утром.
– Я не видел.
– Это не делает меня виноватой.
Оксана вздохнула.
– Хорошо. Давайте так. Сегодня вы уедете, чтобы не смущать людей. Завтра приезжайте, если вам так надо. Мы все уберем.
Сначала я не поверила, что услышала правильно.
– Что?
– Валентина Петровна, ну неудобно уже. Люди отдыхают. Они не обязаны слушать семейные разговоры.
– А я обязана уйти со своей дачи?
Кирилл тихо сказал:
– Мам, не надо цепляться к словам.
Вот тогда что-то внутри меня оборвалось. Не громко. Не с треском. Просто стало спокойно. Очень спокойно. Как бывает, когда долго держишь тяжелую сумку, а потом ставишь ее на землю.
Я подняла пакет с рассадой, прошла мимо Кирилла в дом. Никто меня не остановил. На кухне стояли чужие продукты. В моей кружке с ромашками был недопитый чай. На стуле лежала мокрая майка. Дверца шкафа была открыта, мои тарелки переставлены на верхнюю полку.
Я взяла свою кружку, вылила чай в раковину, вымыла ее. Медленно, тщательно. Потом сняла с крючка мой халат, который женщина успела повесить в ванной, свернула и положила в пакет. Не чтобы забрать навсегда. Просто не могла оставить.
Оксана вошла за мной.
– Вы демонстративно это делаете?
– Нет. Я забираю свои вещи.
– Зачем?
– Чтобы они не мешали вашему виду.
Она покраснела.
– Вы сейчас хотите сделать нас виноватыми.
– Нет. Вы сами справляетесь.
Кирилл стоял в дверях.
– Мам…
Я посмотрела на него. Он выглядел растерянным. Наверное, ожидал слез, упреков, крика. Я и сама от себя ожидала. Но голоса почти не было, только ровное дыхание.
– Кирилл, сегодня все гости уезжают.
– Мам, ну нельзя же так. Люди рассчитывали.
– Они рассчитывали на то, что ты им пообещал чужое.
– Не чужое!
– Мое, Кирилл.
Он сжал губы.
– Ты из-за принципа сейчас?
– Нет. Из-за границы, которую вы переступили.
Оксана резко сказала:
– Прекрасно. Значит, вы выгоняете семью сына?
– Я прошу чужих людей покинуть мой дом. Вы с Кириллом и Ариной можете остаться до вечера и собрать свои вещи.
– Свои вещи? – переспросила она.
– Да. Всё, что вы привезли сюда для постоянной жизни.
Кирилл опустил глаза.
– Мам, ты перегибаешь.
– Возможно. Но если я сейчас промолчу, завтра здесь будут ключи у твоей тещи, потом ваши знакомые, потом я буду спрашивать разрешения сорвать яблоко с собственной яблони. Я не хочу до этого дойти.
Оксана рассмеялась, но смех вышел тонкий.
– Как красиво сказано.
– Как есть.
Я вышла во двор. Та женщина уже переоделась, стояла у машины и делала вид, что рассматривает телефон. Мужчина в бейсболке собирал шампуры. Мне было неловко. Не перед ними даже, а за сына. За то, что он поставил меня в такое положение.
– Извините, – сказала я им. – Произошло недоразумение. Дом не предназначен для проживания гостей без моего согласия.
Женщина кивнула.
– Мы поняли. Простите, пожалуйста. Нам правда сказали, что всё согласовано.
Я посмотрела на Кирилла. Он отвернулся.
Они уехали быстро. Машина подняла пыль у калитки, и эта пыль долго висела в воздухе, оседала на листья смородины, на дорожку, на мои руки.
Ариша выбежала из-за дома с куклой.
– Бабушка, а почему тетя уехала?
Я присела перед ней.
– Потому что у тети свои дела.
– А мы тоже уедем?
Я погладила ее по волосам.
– Сегодня вечером, солнышко.
Она надула губы.
– Я хочу в бассейн.
– Сейчас нальем тебе воды. Только сначала бабушка польет помидоры.
Она побежала к теплице, как будто ничего страшного не случилось. Дети умеют жить дальше быстрее взрослых.
Я поливала грядки, а Оксана собирала вещи. Двери хлопали. Пакеты шуршали. Кирилл несколько раз подходил ко мне, но так и не начинал разговор. Наконец, когда я подвязывала помидоры, он сказал:
– Ты могла бы поговорить отдельно.
– Я пыталась раньше.
– Когда?
– Когда просила не выбрасывать мои вещи. Когда не дала ключи твоей теще. Когда говорила, что мне нужно приезжать без согласования.
Он помолчал.
– Оксана просто хотела сделать уютно.
– Для кого?
– Для семьи.
Я выпрямилась. Спина ныла.
– Кирилл, я твоя семья?
Он посмотрел на меня сразу, испуганно даже.
– Мам, ну что за вопрос?
– Обычный вопрос. Я твоя семья, когда надо пирог, компот, посидеть с Ариной, привезти рассаду, дать дачу. А когда я прошу уважения, я мешаю?
Он потер лицо ладонью.
– Всё сложно.
– Нет. Всё очень просто. Чужой труд надо уважать. Чужой дом тоже. Даже если этот дом принадлежит матери.
К вечеру они уехали. Оксана со мной не попрощалась. Ариша обняла крепко, оставила на моей щеке липкий след от конфеты. Кирилл задержался у калитки.
– Мам, я позвоню.
– Позвони.
Он хотел что-то добавить, но Оксана из машины сказала:
– Кирилл, мы опаздываем.
Он сел. Машина выехала, и двор опустел.
Я осталась одна. Сначала было тихо так, что звенело в ушах. Потом защебетали воробьи под крышей, за забором кашлянула Тамара Семеновна, где-то хлопнула калитка.
Я прошла по дому. Собрала чужие стаканчики, вытерла стол, повесила на место занавеску, которую кто-то закинул на подоконник. Мою кружку поставила отдельно. Халат разложила на кровати. Он пах чужим порошком, и от этого почему-то стало особенно обидно.
На веранде нашла маленькую резинку Ариши с желтым цветком. Положила в блюдце возле окна.
Потом села на ступеньку. Солнце садилось за яблоню. Кривая ветка, на которую так и не повесили качели, тянулась к сараю. Я вдруг подумала, что если бы яблоня умела говорить, она бы сказала: «Ну наконец-то».
Кирилл позвонил не на следующий день и не через день. Я не считала специально, но телефон каждый вечер лежал рядом. Глупо, конечно. Взрослый человек, а всё ждешь звонка сына, как девочка письма.
Позвонила Оксана.
– Валентина Петровна, нам нужно забрать детский бассейн и кресла.
– Забирайте. Я буду на даче в субботу.
– Мы не можем в субботу.
– Тогда в воскресенье.
– Вы специально?
– Нет. Я работаю.
Она помолчала.
– Кирилл очень переживает.
– Пусть позвонит.
– Он не знает, что сказать.
– Значит, пусть подумает.
Разговор закончился сухо. Раньше я бы потом ходила по квартире и мучилась: слишком резко сказала, надо было мягче, Оксана же мать моей внучки. А тут не мучилась. Было грустно, но не стыдно.
В субботу приехала Тамара Семеновна с пирожками.
– Я видела, как твои отбывали, – сказала она, ставя тарелку на стол. – Ну что, буря прошла?
– Не знаю. Может, только начинается.
– Главное, что ты дверь свою вспомнила.
– В каком смысле?
– В прямом. У каждого дома есть дверь. И человек сам решает, кого пускать. Даже если за дверью родные.
Я улыбнулась.
– Вы философ сегодня.
– Я практик. У меня сестра когда-то так же ключи взяла. Потом ее зять мой диван на рыбалку увез. Сказал, что на даче всё общее.
Мы рассмеялись. Первый раз за несколько дней я смеялась легко.
Кирилл приехал в воскресенье один. Без Оксаны, без Ариши. Я как раз пропалывала морковь. Он подошел, постоял рядом.
– Привет.
– Привет.
– Можно помогу?
Я протянула ему тяпку.
Он работал неловко, но старался. Мы долго молчали. Потом сели на скамейку под яблоней. Я принесла холодный компот. Тот самый, который готовила для Ариши.
Кирилл пил маленькими глотками.
– Мам, я правда не думал, что это так для тебя важно.
– А что ты думал?
– Что ты цепляешься. Что тебе жалко. Что ты не принимаешь Оксану.
– Я принимала ее, Кирилл. Но принять человека не значит отдать ему право распоряжаться моей жизнью.
Он кивнул.
– Она говорит, ты ее не любишь.
– Я не обязана любить Оксану так, как люблю тебя или Арину. Я обязана относиться к ней уважительно. И я относилась. А она ко мне?
Он молчал.
– Ты понимаешь, – продолжила я, – меня не флоксы обидели. И не лейка. Меня обидело, что меня как будто постепенно стирали отсюда. Мои вещи, мои привычки, мой голос. А потом попросили уйти.
У Кирилла дрогнули губы.
– Я виноват.
Мне хотелось сразу сказать: «Нет, сынок, ну что ты». Так я делала всю жизнь. Он разбивал чашку – я говорила, что сама плохо поставила. Опаздывал – я говорила, что автобусы ходят плохо. Забывал позвонить – я говорила, что понимаю, работа.
Но теперь я промолчала. Потому что он был виноват. Не один, но был.
– Я не хочу ссориться, – сказал он.
– И я не хочу. Поэтому будут правила.
Он посмотрел настороженно.
– Какие?
– На дачу вы приезжаете по договоренности. Гостей на ночь без моего согласия не приглашаете. Мои вещи не выбрасываете и не переставляете без спроса. Ключи никому не передаете. Если живете здесь летом, полив и порядок не на словах, а по-настоящему. И еще: если Оксана хочет что-то изменить, она говорит со мной, а не делает потом.
Кирилл выслушал.
– Она обидится.
– Это ее право.
– А если она не захочет приезжать?
Мне стало больно. Вот он, главный страх. Что меня накажут Ариной. Что внучка станет разменной монетой в чужой обиде.
– Значит, не будет приезжать, – сказала я не сразу. – Я буду скучать. Но я не стану покупать встречи с внучкой своим молчанием.
Он поставил стакан на скамейку.
– Ты изменилась.
– Нет. Просто устала быть удобной.
Эти слова я произнесла и сама удивилась. Они давно жили во мне, только не находили выхода.
Кирилл уехал ближе к вечеру. Перед отъездом сам вынес из сарая сломанную пластиковую лейку и сказал:
– Я куплю тебе новую. Металлическую.
– Не надо покупать вместо разговора.
– Я понимаю. Но лейку всё равно куплю.
Я улыбнулась.
Через неделю они приехали втроем. Оксана была напряженная, здоровалась вежливо, но холодно. Ариша сразу побежала к бассейну, а Кирилл достал из багажника новую лейку. Зеленую, тяжелую, с длинным носиком. Поставил у теплицы.
Оксана подошла ко мне, когда я резала зелень на веранде.
– Валентина Петровна, я хотела сказать… Я, наверное, переборщила с порядками.
Она говорила так, будто каждое слово доставалось ей трудно.
– Наверное, – ответила я.
Она ждала, что я начну ее успокаивать. Я видела это по лицу. Раньше начала бы. Сказала бы: «Да что вы, забудем». Но забывать я не хотела.
– Я привыкла всё организовывать, – продолжила Оксана. – У нас в семье так. Если не возьмешь в руки, всё развалится.
– У меня не разваливалось.
Она опустила глаза на доску с укропом.
– Да. Я поняла.
Не знаю, поняла ли она на самом деле. Но в тот день она спросила, можно ли переставить детский столик в тень. Спросила. Не приказала, не решила сама. И я сказала:
– Конечно, можно.
Потом она принесла из дома новые банки с сушеными травами. Купила мяту, чабрец, липовый цвет.
– Я не знаю, какие у вас были, – сказала она. – Эти похожи?
Я взяла банки. Горло сжалось.
– Спасибо.
Это не стерло того, что было. И не сделало нас близкими подругами. Но стало первым нормальным шагом.
К концу лета дача снова стала похожа на мою. Не только потому, что я вернула занавеску и поставила на место кружки. Просто в доме перестали решать за меня. Оксана иногда морщилась, когда видела старый плед, но молчала. Я иногда раздражалась на ее серые подушки, но тоже молчала. Мы учились жить рядом, не вытесняя друг друга.
Однажды Ариша принесла мне яблоко с той самой кривой яблони.
– Бабушка, оно кислое?
– Попробуем?
Она откусила, сморщилась и засмеялась.
– Кислое!
– Зато наше.
Оксана стояла у крыльца и слышала. Ничего не сказала, только посмотрела на яблоню. Может быть, впервые увидела в ней не страшное дерево, а что-то большее.
Осенью я закрывала дачу. Снимала занавески, мыла полы, укрывала розы. Кирилл приехал помочь. Оксана передала пирог с капустой. Сама не смогла, у Ариши был кружок. Пирог был немного пересолен, но я ела с удовольствием.
Когда мы запирали дом, Кирилл вдруг сказал:
– Мам, спасибо, что тогда не промолчала.
Я удивилась.
– За что спасибо?
– Если бы промолчала, мы бы дальше не понимали. А потом, наверное, совсем бы испортили отношения.
Я повернула ключ в замке.
– Отношения портятся не от слов, Кирилл. Они портятся от того, что один терпит, а другой привыкает.
Он кивнул.
Дома я поставила новую зеленую лейку на балкон до весны. Рядом положила резинку Ариши с желтым цветком. Халат с ромашками постирала и повесила в шкаф. Он снова пах моим порошком.
Финал у этой истории не праздничный. Мы не стали идеальной семьей, где все обнимаются и говорят правильные слова. Оксана до сих пор иногда обижается, если я говорю «нет». Кирилл иногда пытается сгладить углы так, чтобы всем было удобно, и я напоминаю ему, что удобство не должно быть только за мой счет.
Но теперь я приезжаю на дачу и открываю дверь спокойно. Не как гостья. Не как лишний человек. А как хозяйка своего дома и своей жизни.
И знаете, я долго думала: может, надо было мягче? Может, не стоило при чужих людях ставить сына в неловкое положение? А потом вспоминала женщину в моем халате и Оксанино: «Сегодня вы уедете». И понимала: иногда мягкость становится приглашением садиться тебе на шею.
А как вы считаете, можно ли ради мира в семье терпеть, когда взрослые дети начинают распоряжаться вашим домом как своим?