– Ты мне скажи честно, мам, ты куда каждое утро пропадаешь? У тебя, что, роман на старости лет?
– Галя, не начинай опять. Я тебе сто раз говорила — в библиотеку хожу, журналы свежие читать. Ты что, в библиотеку теперь тоже запрещаешь?
– В библиотеку! Да ты у нас с детства не любила читать, мама. А тут вдруг журналы ей подавай. Ещё и духами от тебя пахнет. Какие журналы в библиотеке, объясни мне?
Галина поставила на стол тарелку с нарезанным огурцом и придвинула к матери хлебницу. Антонина Петровна сидела у окна, аккуратно подкрашивая губы в маленькое круглое зеркальце. В свои семьдесят восемь она выглядела моложе дочери — ухоженные руки, свежая причёска, лёгкий румянец на щеках. Галину это всегда немного задевало: сама она в пятьдесят пять уже махнула на себя рукой, а мать, словно назло, расцвела.
– Галя, отстань от матери, – послышался из коридора голос мужа. Николай вошёл в кухню, вытирая руки полотенцем. – Пусть женщина живёт, как хочет. Тебе-то что?
– Мне то, что она три раза на неделе из дома уходит, возвращается через четыре часа и молчит, как партизан. Телефон прячет. Пароль поставила, представляешь? Моя мама, которой семьдесят восемь лет, поставила пароль на телефон!
– Значит, есть что прятать, – буркнула Антонина Петровна, но тут же прикусила язык и посмотрела в окно.
Галина замерла с ножом в руке. Эта фраза — «есть что прятать» — прозвучала так, будто мать и не собиралась ничего скрывать. Но признать это открыто перед дочерью Антонина Петровна никогда бы не смогла — слишком гордая.
Уже вторую неделю Галина жила как на иголках. Всё началось с мелочи — мать попросила отвезти её в центр, «по делам», а сама вышла у остановки возле парка и попросила забрать её через три часа. Галина тогда не придала значения, мало ли у пожилого человека дел. Но потом эти отлучки стали регулярными: вторник, четверг, суббота — всегда в одно и то же время, всегда с нарядным видом, всегда с лёгким ароматом каких-то непривычных духов.
Последней каплей стал случай, когда Галина зашла к матери без предупреждения, а та поспешно сунула что-то в шкаф и захлопнула дверцу. Галина не успела разглядеть, но видела только, что предмет был завёрнут в газету и имел прямоугольную форму.
– Мам, ты не заболела? Ты мне прямо скажи. Может, к врачу надо?
– Галя, я здорова, как рыба. Прекрати меня допрашивать.
– Тогда почему ты телефон прячешь? Кто тебе звонит?
Антонина Петровна медленно поднялась, собрала зеркальце в сумочку и посмотрела на дочь долгим, усталым взглядом. В этом взгляде было столько обиды, что Галина на секунду почувствовала себя виноватой. Но тут же вспомнила разговоры с подругой Зинаидой, которая в один голос твердила: сейчас пожилых людей обманывают на каждом шагу, втираются в доверие, вытягивают деньги, переписывают квартиры. Зинаида рассказывала про соседку по площадке, которую какой-то «друг по переписке» оставил без сбережений.
– Мам, я просто волнуюсь. Ты же понимаешь, какие сейчас времена.
– Понимаю, дочка. Всё понимаю. Но волнуйся меньше, здоровья не хватит.
Антонина Петровна ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Галина осталась стоять посреди кухни, глядя на остывший чай. Николай молча подошёл сзади и положил руку ей на плечо.
– Ты её загоняешь. Она взрослый человек.
– Взрослый человек, ей семьдесят восемь, Коль! А я её дочь, и я имею право знать, что с ней происходит.
– Имеешь. Но она имеет право не говорить.
Галина хотела возразить, но слова застряли в горле. Она знала, что муж прав, и именно поэтому ей было особенно тошно. Правота близких всегда самая горькая.
Вечером, уложив мужа спать, Галина села на кухне с чашкой остывшего чая и раскрыла ноутбук. Поисковик выдал ей десятки статей про мошенников, которые охотятся на одиноких пожилых людей: «романтические аферисты», «гадалки на дому», «фальшивые соцработники», «лже-родственники по телефону». Каждая статья была как укол под рёбра. Галина читала и представляла, как какой-нибудь обходительный мужчина в костюме водит её маму по кафе, поит вином, а потом просит «немного помочь с документами».
Антонина Петровна и правда была женщиной одинокой. Отец Гали ушёл из семьи, когда той было двенадцать, и мать больше никогда не выходила замуж — всю жизнь посвятила работе в бухгалтерии и воспитанию дочери. Последние годы, на пенсии, она жила тихо: читала, вязала, смотрела сериалы, иногда ходила в гости к старой подруге. И вдруг — этот странный ритм, наряды, духи, таинственные исчезновения.
Галина закрыла ноутбук и посмотрела в темноту за окном. На соседнем доме горело только одно окно, и в нём двигалась чья-то тень. «А вдруг мама сейчас тоже не спит, – подумала Галина, – и переписывается с ним. С этим, которого я не знаю». Мысль эта была настолько невыносимой, что Галина выключила свет и пошла спать, но сон не шёл.
В субботу утром Галина решилась. План был простой: она отвезёт мать в центр, как обычно, дождётся у остановки, а потом проследит, куда та пойдёт. Николай, узнав о её намерении, только покачал головой и ушёл в гараж — спорить было бесполезно.
– Мам, я тебя подброшу, – сказала Галина, стараясь звучать буднично.
– А ты не спешишь?
– Да какие у меня в субботу дела. Поехали.
Антонина Петровна была одета особенно нарядно: светлый льняной пиджак, который Галина видела на ней последний раз лет десять назад на свадьбе внучки, туфли на низком каблуке, маленькая сумочка через плечо. В руках — плотный пакет из крафтовой бумаги, который мать крепко прижимала к себе.
– Что в пакете? – не выдержала Галина.
– Книги. В библиотеку сдаю.
– А обратно что возьмёшь, тоже книги?
– Галя, ну что ты как следователь, – Антонина Петровна устало махнула рукой. – Вези уже.
Галина остановилась у знакомой остановки. Мать вышла, помахала ей на прощание и, не оглядываясь, направилась вдоль парка. Галина дала ей фору в две минуты, припарковалась в переулке и пошла следом, держась на расстоянии квартала.
Антонина Петровна шла уверенно, ни разу не оглянувшись, словно знала маршрут наизусть. Миновала парк, свернула на тихую улицу с двухэтажными домиками, прошла мимо булочной, цветочной лавки, аптеки. Галина шла, прячась за припаркованными машинами, и с каждым шагом в груди нарастало тяжёлое предчувствие.
Возле дома номер семнадцать мать остановилась и достала из сумочки ключ. У Галины похолодело внутри. Ключ. У её матери есть ключ от какого-то чужого дома. Это не библиотека. Это не подруга. Это не поликлиника.
Антонина Петровна открыла тяжёлую деревянную дверь и скрылась внутри. Галина подошла к дому и посмотрела на табличку рядом с дверью. На ней мелким аккуратным почерком было написано: «Художественная студия "Серебряный век". Занятия для взрослых. Руководитель В. С. Лебедев».
Галина перечитала надпись три раза, прежде чем смысл дошёл до неё полностью. Художественная студия. Для взрослых. Её мать, которая в школе рисовала только посредственные натюрморты и с тех пор ни разу не брала в руки кисть, ходит в художественную студию.
Она позвонила в дверь. Открыла молодая женщина в льняном фартуке, вся в цветных пятнах.
– Вам кого?
– Антонину Петровну. Я её дочь.
Женщина заулыбалась.
– А, вы Галина! Нам про вас столько рассказывали. Проходите, пожалуйста, у нас как раз перерыв.
Галина вошла в просторную светлую комнату с высокими окнами. Вдоль стен стояли мольберты, на полу — коробки с красками, пахло льняным маслом и скипидаром. За большим столом сидели шесть женщин разного возраста и один мужчина с седой бородкой, пили чай из бумажных стаканчиков. Антонина Петровна стояла у окна и вытирала кисть тряпочкой. Увидев дочь, она замерла, а потом медленно поставила кисть в банку.
– Галя. Как ты меня нашла?
– Мам, я за тобой проследила. Прости.
В комнате стало тихо. Седой мужчина с бородкой встал из-за стола и подошёл ближе.
– Антонина Петровна, это правда ваша дочь?
– Правда, Виктор Сергеевич. Правда.
Мужчина протянул Галине руку.
– Виктор Сергеевич Лебедев. Я веду эту студию уже двенадцать лет. Ваша мама — наша лучшая ученица.
Галина не знала, что ответить. Она смотрела на мать, на её испачканный краской фартук, на руки в разноцветных пятнах — эти руки она знала с детства, но никогда не видела их такими. Живыми.
– Мам, почему ты мне не сказала?
Антонина Петровна отвела взгляд.
– Потому что ты бы меня отговорила. Ты бы сказала, что это блажь, что мне поздно, что деньги лучше на внучку отложить. А я хотела попробовать. В первый раз в жизни — для себя.
Галина почувствовала, как к горлу подступает комок. Она вспомнила все свои подозрения, все ночные разговоры с Зинаидой, все статьи про мошенников, все свои тревожные мысли о том, что мать «завела любовника» или попала в беду. И ей стало стыдно так остро, что захотелось провалиться сквозь пол.
– Мам, я никогда бы не стала тебя отговаривать.
– Стала бы, – тихо сказала Антонина Петровна. – Ты всегда знаешь лучше, что мне нужно.
Виктор Сергеевич деликатно отошёл, оставив их наедине. Галина опустилась на стул и посмотрела на мольберт матери. На холсте был начат пейзаж — зимний парк, заснеженные деревья, далёкий фонарь. Картина была неуклюжей, с неправильной перспективой, но в ней было что-то настоящее, тёплое, живое.
– Это наш парк? – спросила Галина.
– Наш. Я его помню ещё с тех пор, как ты маленькая была. Мы туда ходили кормить уток.
– Мам, прости меня. Я была такая дура.
Антонина Петровна подошла и положила руку дочери на плечо.
– Ты не дура, Галочка. Ты просто боишься. Я тоже боялась. Думала, скажу тебе, а ты засмеёшь. Или расстроишься, что я трачу пенсию на ерунду.
– Мам, ну какая ерунда. Ты рисуешь. Ты в семьдесят восемь лет научилась рисовать.
– Не научилась ещё, – улыбнулась Антонина Петровна. – Но учусь. Виктор Сергеевич говорит, у меня хорошие задатки.
Они помолчали. В студии было тихо, только где-то в углу капала вода из крана.
– Мам, а телефон? Пароль?
– Я там переписываюсь с девочками из студии. Мы скидываем друг другу фотографии работ, делимся впечатлениями. Одна из них, Людмила, живёт в другом городе, мы с ней подружились. Я не хотела, чтобы ты видела, думала, ты опять начнёшь допрашивать.
– А пакет в шкафу? Тот, в газете?
Антонина Петровна замялась.
– Это подарок. Маринке на свадьбу. Я пишу её портрет. Точнее, пытаюсь писать. Пока не очень получается, но Виктор Сергеевич помогает.
Маринка — это внучка Антонины Петровны, дочь Галины. Через два месяца она выходила замуж, и вся семья ломала голову над подарком. Галина собиралась подарить деньги, Николай — новый чайник. А мать, оказывается, всё это время писала портрет.
– Покажешь? – тихо спросила Галина.
– Когда закончу. Раньше нельзя, примета такая.
Галина засмеялась — впервые за две недели. Смех получился немного нервным, немного мокрым, но настоящим.
– Мам, пойдём домой. Я тебя отвезу. И в следующий раз поедем вместе. Я тоже хочу попробовать.
Антонина Петровна посмотрела на дочь внимательно, словно проверяя, не шутит ли она.
– Правда?
– Правда. Может, я тоже чего-нибудь намалюю. Вдруг у нас это семейное.
– У нас, Галочка, всё семейное. Просто некоторые вещи долго просыпаются.
Домой они ехали молча, и это было хорошее молчание — не то тяжёлое, которое висело между ними две недели, а спокойное, тёплое. За окном плыл июньский город, люди спешили по своим делам, цвела акация, и её сладкий запах забирался в приоткрытое окно.
– Мам, – сказала Галина, не поворачивая головы. – А духи?
– Какие духи?
– Ну от тебя всё время пахнет чем-то. Я думала, ты кавалера себе нашла.
Антонина Петровна рассмеялась — звонко, молодо, как в детстве.
– Это скипидар, дочка. И льняное масло. Они плохо отмываются. Я думала, ты догадаешься.
– Скипидар, – повторила Галина и тоже засмеялась. – Я-то думала, что это «Шанель».
Вечером Галина позвонила Зинаиде.
– Зин, помнишь, ты мне говорила про аферистов?
– Ну.
– Так вот. У моей мамы роман.
– Я же тебе говорила!
– С живописью, Зин. С живописью.
В трубке повисла тишина, а потом Зинаида фыркнула.
– Ну и хорошо. Живопись так живопись. Ты тогда у неё попроси, чтобы мне натюрморт написала. У меня на кухне стена пустая.
Галина положила трубку и долго смотрела в потолок. Николай уже заснул, тихо посапывая рядом, а ей не спалось. Она думала о том, как много лет её мать прожила, ни разу не сделав ничего только для себя. О том, как сама Галина за последние годы превратилась в человека, который во всём видит подвох. О том, как легко было скатиться в подозрения и как трудно было переступить через свою тревогу и просто спросить — без допроса, без нажима, без заранее готового ответа.
Утром Галина поехала к матери и привезла ей новый набор акварельных красок, который купила в художественном магазине. Антонина Петровна открыла коробку, провела пальцем по разноцветным плиточкам и прослезилась — тихо, по-старушечьи, утирая глаза уголком фартука.
– Спасибо, Галочка.
– Это тебе спасибо, мам.
– За что?
– За то, что не сдалась. И за то, что простила.
На свадьбе Марины, два месяца спустя, портрет занял самое почётное место — над столом молодожёнов. Невеста была нарисована не идеально: чуть кривоватая улыбка, немного непропорциональные плечи, один глаз смотрел чуть в сторону. Но в этом портрете было столько любви, столько нежности, столько долгих часов, проведённых старыми руками над холстом, что Марина заплакала, едва увидев его. А Галина, стоя рядом, держала мать за руку и думала о том, как странно устроена жизнь: иногда, чтобы найти близкого человека заново, нужно сначала потерять к нему доверие.
А у вас бывало такое, что подозрения в адрес близкого человека оказывались совершенно беспочвенными, и как вы потом мирились с собственной тревогой?