Воды отошли в половине пятого утра, и Лена, вместо того чтобы будить мужа, схватила телефон. Палец дважды промахнулся по экрану, прежде чем попал по нужному имени. Свекровь. Не Серёжу — свекровь, потому что весь план держался на ней.
— Валентина Петровна. Началось. Мы выезжаем.
— Лен, держись, родная! Всё по плану. Через час буду у вас, Кольку с собой беру. Ты только не нервничай, слышишь? Своих в беде не бросаем, ты что! Мы же родня.
Лена выдохнула. Положила трубку на тумбочку и толкнула Серёжу в плечо.
— Серёж. Пора.
Он подскочил, будто и не спал, а лежал с открытыми глазами и ждал. Натянул джинсы наизнанку, перевернул, натянул снова. А Лена сидела на краю кровати и считала про себя: между двумя разами, когда живот сводило, прошло минут десять. Ещё нормально. Ещё успеваем.
Двушка у них в Реутове, на четвёртом этаже без лифта. Сумка в роддом собрана неделю как — проверена три раза. Памперсы, бельё, бутылка воды, обменная карта в файлике. За эти девять месяцев Лена так наготовилась, что иногда казалось — она не ребёнка ждёт, а сдаёт экзамен, к которому выучила весь билет.
Старшую, Полину, должна была забрать свекровь. В этом и был весь план. Полине пять, в сад в эти дни не водили — карантин по ветрянке. Девать ребёнка некуда. Серёжа отвозит Лену в роддом и едет на работу — на объекте у него бригада, отпросился только на сами роды, иначе штраф и косые взгляды бригадира. А Валентина Петровна с дядей Колей, мужем своим, забирают Полину к себе в Балашиху и сидят с ней, пока Лена не вернётся. Дня три-четыре. Делов-то.
— Может, всё-таки Тамаре позвоним? — спросил Серёжа ещё неделю назад, когда они в сотый раз проговаривали, кто куда. Тамара — Ленина подруга, живёт через двор. — На всякий. Пусть будет запасной вариант.
— Серёж, ну что ты как маленький. Мама твоя сама напросилась. Я Тамаре позвоню — обижу человека. Скажет, не доверяете.
— Да я просто.
— Всё нормально будет. Валентина же сказала.
И Лена тогда отмахнулась. Свекровь у неё была не сахар — могла и про беспорядок сказать, и про то, что Полину «неправильно» кормят, — но в серьёзных делах всегда оказывалась рядом. Когда Полина в три года с температурой под сорок лежала, Валентина Петровна сутки от кроватки не отходила, компрессы меняла. Такое не забывается.
В роддом приехали в начале седьмого. Серёжа донёс сумку до приёмного, обнял Лену так, что она охнула, и побежал — ему ещё в Долгопрудный, на объект, к восьми.
— Полину мама заберёт, не думай ни о чём, — крикнул он уже от дверей.
— Поезжай. Позвони, как доедешь.
Полина осталась дома. Не совсем одна — Серёжа договорился, что соседка тётя Рая посидит с ней эти полтора часа, пока свекровь не приедет. Полина спала ещё, когда они уходили. Лена перед выходом постояла над её кроваткой, поправила одеяло. Дочка сопела во сне, обняв обеими руками потрёпанного зайца без одного уха.
В половине восьмого Лену увели в предродовую.
В девять Валентина Петровна должна была быть у них дома.
В половине десятого тётя Рая позвонила Серёже:
— Серёж, а мать-то твоя где? Я Полинку накормила, мультики включила, но мне ж на работу к одиннадцати. Звоню Валентине — не берёт.
Серёжа стоял на объекте в каске, кран над головой, грохот. Отошёл за вагончик.
— Как не берёт? Мам! — набрал он сам.
Гудки. Гудки. И на пятый раз — голос. Тихий, какой-то приплюснутый.
— Серёж. Ой, сынок, ты прости. Тут такое дело. У Коли давление подскочило, прям с утра, скорую вызвали. Я его одного оставить не могу, ты ж понимаешь. Сам видишь, как получилось.
— Мам. У меня жена рожает. Полина дома фактически одна. Тётя Рая на работу уходит.
— Ну а я-то что сделаю? Мне Колю в больницу, а потом обратно. Сынок, ну ты придумай что-нибудь, ты ж мужик. Я перезвоню вечером, как с Колей разберёмся.
И отключилась.
Серёжа потом говорил, что стоял минуты три и просто смотрел на телефон. Бригадир уже шёл к нему — морда недовольная, мол, чего отлыниваешь. Серёжа сказал: семейное, надо ехать. Бригадир сказал: уедешь — расчёт. Серёжа уехал.
Пока он гнал из Долгопрудного в Реутов через все пробки, тётя Рая разрывалась — ей надо было на смену, она в продуктовом за кассой, опоздаешь два раза — выгонят. Полина сидела перед мультиками и не понимала, почему все вокруг такие нервные.
Тамаре дозвонились в районе одиннадцати. Та как раз вышла из дома — собиралась к стоматологу, запись за месяц, зуб мудрости.
— Лен. То есть Серёж, я ж к врачу. Ну ладно, ладно, давай Полинку ко мне, отменю я этот зуб, потерплю. Веди.
Серёжа добрался домой к полудню, забрал дочку, отвёл к Тамаре через двор. Полина шла и спрашивала:
— Пап, а почему меня бабушка не забрала? Она же обещала. Мы хотели печь оладушки.
— Бабушка заболела, солнышко. Дядя Коля заболел.
— А когда мама приедет с братиком?
— Скоро.
Лена в это время уже всё знала — Серёжа написал в палату короткое: «Мать слилась. Коля давление. Полину к Тамаре пристроил, не волнуйся, всё под контролем». Прочитала между схватками. И вот это «не волнуйся» особенно больно было. Потому что волноваться сил уже не оставалось, она их все на другое тратила.
Сын родился в четыре часа дня. Три двести, пятьдесят один сантиметр, заорал сразу. Назвали Мишей — заранее ещё договорились.
Из роддома выписали на четвёртый день.
За эти четыре дня Валентина Петровна позвонила один раз. Не Лене — Серёже. Спросила, как там «всё прошло», узнала, что мальчик, обрадовалась голосом, сказала «ну поздравляю, внучок!». Про то, что бросила их в день родов, — ни слова. Будто и не было. Будто это Серёжа сам себе придумал, что мать обещала забрать Полину.
— А Коля как? — спросил Серёжа.
— Коля? А, нормально, оклемался. Давление-то — оно ж скачет. Возраст.
Лена слушала пересказ этого разговора и молчала. Внутри было пусто и ровно. Она ждала — вот сейчас свекровь приедет с выписки, привезёт что-нибудь, обнимет, скажет: «Лена, прости дуру старую, так вышло». Тогда бы Лена простила. Честно простила бы. Все ошибаются.
На выписку Валентина Петровна не приехала. Прислала сообщение: «Поздравляем с сыночком! Здоровья малышу! Заедем как-нибудь на днях, гостинцы привезём 🌸».
«Как-нибудь на днях».
Тамара приехала. Привезла торт, держала Мишу на руках, плакала и смеялась. Полина прижималась к маминой ноге и не отлипала. А свекрови не было. И вот тут Лена впервые подумала холодно и ясно: что-то не сходится. Давление у дяди Коли — это понятно. Но почему ни разу не позвонили узнать про Полину? Свою же внучку бросили на чужую тётку. Бабушка, которая компрессы меняла сутками, — и за четыре дня ни разу не спросила, как там девочка?
Не сходилось.
Прошло дней десять. Жизнь с двумя детьми закрутила так, что про свекровь думать было некогда. Миша путал день с ночью, орал, Лена спала урывками. Серёжа после расчёта искал работу — нашёл новый объект, но платят там меньше.
А потом Тамара зашла с Полиной — водила её на площадку — и между делом, листая телефон, охнула:
— Лен. Глянь-ка. Это ж Валентина Петровна, свекровь твоя?
И повернула экран.
Фотография в группе «Балашиха — наш город». Открытие нового торгового центра: ленточка, шарики, толпа. И в толпе, в первом ряду, у самой сцены — Валентина Петровна. В новой блузке, с шариком в руке, смеётся. Рядом — дядя Коля. Живой, румяный, обеими руками держит два пакета с покупками. Никаким давлением и не пахнет.
Лена взяла телефон. Посмотрела на дату под постом.
То самое утро. День, когда родился Миша. Время съёмки — около одиннадцати. Ровно в тот час, когда дядю Колю якобы грузили в скорую, а тётя Рая металась между кассой и чужим ребёнком.
— Они на открытие пошли, — сказала Лена. И не узнала свой голос. — Шарики бесплатные раздавали. Скидки в первый день. Они на скидки пошли. Бросили Полину и поехали за шариками.
— Лен, может, объяснение какое, — Тамара села рядом, обняла.
— Какое? Какое объяснение, Том? Вот пакеты. Вот шарик. Вот блузка, которую она «как-нибудь на днях» собиралась к нам надеть, а надела на распродажу.
Звонить Лена не стала сразу. Два дня ходила, носила это в себе. Дважды снимала трубку и клала обратно. Не потому, что простила, — потому что хотела сказать так, чтобы ни одного лишнего слова. Чтобы потом не было стыдно за крик.
Позвонила в субботу утром, когда Миша наконец уснул, а Полина смотрела мультики у Серёжи на коленях.
— Валентина Петровна. Здравствуйте.
— Леночка! Ой, а я как раз думала к вам собраться, гостинцы.
— Как вам новый торговый центр? В Балашихе. Открытие понравилось?
В трубке стало тихо. Не сразу, через паузу:
— Какой. Ты о чём, Лен?
— О том, на котором вы с дядей Колей были. В то утро, когда Миша родился. Когда у дяди Коли давление было и скорая. Шарики дают, скидки. Пакетов вон сколько набрали.
— Это старая фотография, Лен. Это в прошлом году было, перепутали там в группе.
— Этот центр в прошлом году ещё строили, Валентина Петровна. Его в этом месяце открыли.
— Ну значит. Значит, нас неправильно поняли, кто-то выложил не то, я не знаю, как этот интернет работает.
— Дядя Коля держит два пакета. С давлением, говорите, лежал. А сам пакеты по три кило таскает.
— Лена! — голос свекрови дёрнулся, стал жёстким. — Ты что, следишь за нами? Ты мне кто, прокурор? Я тебе помогала, между прочим, когда Полинка болела, ночей не спала! А ты мне за один день такое! Один день! Ну не смогли мы, бывает! Что ж теперь, на кол меня сажать?
— Один день, — повторила Лена. — Да. День, когда мне это было нужнее всего. Вы сами позвонили в полпятого утра. «Своих в беде не бросаем». Помните? Я Тамаре не позвонила, потому что вам поверила. А вы поехали за шариками.
— Я Колю не могла.
— Дядя Коля смеётся на фото. Всё, Валентина Петровна. Не надо больше. Гостинцы не везите. И «как-нибудь на днях» не надо.
— Лен, ну ты погоди, давай я приеду, поговорим по-человечески.
Лена нажала отбой. Открыла настройки, нашла номер. Палец завис на секунду — на той же, на которой два дня назад вешала трубку. А потом нажала «заблокировать».
Свекровь приехала через неделю. Лена видела в глазок — стоит с пакетом, в той самой блузке. Звонит. Раз, другой, длинно.
Серёжа посмотрел на Лену. Лена покачала головой.
Звонок ещё. Потом стук. Потом голос из-за двери, приглушённый:
— Серёжа! Я ж мать тебе! Лена! Ну откройте, я с гостинцами, я Мишеньку хочу увидеть, внука родного! Ну что вы как чужие!
Миша заворочался в кроватке от звонка, засопел. Лена подошла, взяла его на руки, прижала к себе, чтобы не заплакал. Прошла с ним в комнату, подальше от двери. Села в кресло, покачала.
В коридоре Серёжа стоял у двери, опустив руки. За дверью затихло, потом снова застучали — теперь не пальцами, ладонью, плашмя, обиженно.
Полина подняла глаза от мультиков:
— Мам, это бабушка пришла? Мы будем оладушки печь?
Лена поудобнее устроила Мишу на сгибе локтя, наклонилась и поцеловала Полину в макушку, в пробор.
— Нет, солнышко. Оладушки мы с тобой сами пожарим. Сейчас Мишу покормлю — и пожарим. Доставай муку, она в нижнем шкафу.
Полина сползла с дивана и побежала на кухню.