— Тридцать тысяч с носа — или сидите дома со своими сосисками, — сказала Алла, и Ленка опустилась на табурет посреди кухни, всё ещё держа умолкшую трубку.
Тридцать тысяч. С каждого. За то, чтобы прийти на собственный, считай, семейный праздник — тридцатилетие старшей сестры.
— Серёж, — позвала она мужа, который чинил выключатель в коридоре. — Иди сюда. Ты сейчас будешь смеяться. Или плакать. Я пока не решила.
Серёжа пришёл с отвёрткой в руке, в старой майке с растянутым воротом.
— Что Алла опять придумала?
— Ресторан. «Тимьян и соль». Слыхал такой?
— Откуда я слыхал, я там в жизни не был.
— Вот и я не была. И не буду. Потому что вход — тридцать тысяч с человека. Нас двое. Плюс Маринку с собой брать — это ещё пятнадцать детский, но Алла сказала, детям там не место. Значит, няню. Значит, ещё две тысячи.
Серёжа аккуратно положил отвёртку на табурет.
— Это она так юбилей справляет? Или продаёт нам что-то?
— Это, Серёж, она «делает красиво». Я цитирую. «Мне тридцать только раз в жизни, и я не хочу салаты из майонеза».
Сестру звали Алла, и она была старше Ленки на четыре года. С детства красивая, с детства уверенная, что мир ей кое-что задолжал. Замуж вышла за Олега — тот занимался поставками какой-то стройки, ездил на чёрной машине и называл жену «зайка», когда был в хорошем настроении, и «ну ты опять» — когда в плохом.
Жили они в новостройке у реки, в трёшке с панорамным остеклением, и Алла каждый раз, когда Ленка приезжала, успевала между делом сказать: «А у вас как, всё там же, на Чкалова?»
Всё там же. Однушка на Чкалова, доставшаяся от бабушки, с ипотекой за вторую — крошечную, под сдачу, которую так и не сдали, потому что туда переехала Серёжина мать после инсульта.
— Лен, ну тридцать тысяч — это же не край света, — сказала Алла, когда Ленка перезвонила уточнить, не ослышалась ли. — Это ресторан хороший. Утка фермерская, сыры везут из Сергиева Посада, торт авторский, девочка-кондитер с именем. Я что, должна на свой юбилей жмотиться?
— Алла, я не говорю жмотиться. Я говорю — у нас таких денег нет.
— Ой, перестань прибедняться. У всех нет, а как-то находят.
— У кого «у всех»?
— Ну вот Олеговы родители идут. Тётя Валя с дядей Гришей идут. Все скинулись и идут. Одна ты у нас бедная-несчастная.
Ленка сжала телефон так, что пластик скрипнул.
— Тётя Валя — это Олегова тётя. У неё пенсия с подработкой под полтинник. А у меня зарплата тридцать две, и из них двадцать одна — ипотека. Ты вычти, пожалуйста, и скажи мне, на что я сыр из Сергиева Посада куплю.
— Возьми кредит, господи. Рассрочку. Все так делают. Это же раз в жизни.
— Я не возьму кредит, чтобы поесть утку.
— Значит, тебе сестра не дорога, — отрезала Алла. — Поняла. Записала.
А дальше началось то, от чего у Ленки потом неделю звенело в ушах.
Алла позвонила маме.
Мама с папой жили в том же городе, на другом конце, в стареньком доме с печкой и огородом. Папа — бывший электрик, мама — всю жизнь в детском саду нянечкой. Они для этого юбилея уже неделю как готовились: мама достала из шкафа единственное «выходное» платье, папа подстригся в парикмахерской за триста рублей, гордился.
— Мам, — сказала Алла в трубку нежным голосом, тем самым, что приберегала для нужных случаев. — Я тут подумала. Может, мы вообще никуда не пойдём.
— Как не пойдём? — растерялась мама. — Аллочка, у тебя же тридцать лет.
— А вот так. Ленка отказывается участвовать. А я не хочу праздник, на котором одни, понимаешь, а другие — как нищие, в углу. Мне нужно, чтобы все были на одном уровне. Чтобы никому не было неловко. А раз кто-то не может соответствовать — значит, не будет вообще ничего. Это, мам, не я отменяю. Это Ленка отменяет. Своим упрямством.
Мама положила трубку и заплакала. А потом позвонила Ленке.
— Леночка, что происходит? Алла говорит, ты праздник срываешь.
И вот тут Ленка села. Прямо на табурет в коридоре, рядом с разобранным выключателем.
— Мам. Я ничего не срываю. Я просто не могу заплатить тридцать тысяч за вход в ресторан. У меня их нет.
— А зачем платить за вход? Это что за свадьба такая?
— Это не свадьба. Это Аллин юбилей. И она хочет, чтобы все скинулись по тридцать.
Мама долго молчала.
— Леночка… а мы с папой откуда такие деньги возьмём? Шестьдесят на двоих? У нас пенсия…
— Вот и я о том же, мам. Вот и я о том же.
Серёжа в тот вечер сидел напротив неё за столом, и они считали.
— Смотри, — говорил он, — даже если влезть. Даже если занять у Кольки. Тридцать на тебя, тридцать на меня — это шестьдесят. Плюс няня. Это шестьдесят две. Это, Лен, три ипотечных платежа. Это мы три месяца на сосисках с гречкой.
— Не пойдём, — сказала Ленка. — Точка.
— А родители?
И вот тут она замолчала. Папа подстригся. Мама платье достала.
— Знаешь что, — Ленка встала. — Поедем к ним. К маме с папой. В субботу. И сами всё сделаем.
— В смысле?
— В прямом. У Аллы свой юбилей, у нас свой праздник. У нас денег нет на утку — а у нас будет то, на что есть.
В субботу с утра Ленка обошла «Магнит» и «Пятёрочку».
Колбаса докторская по акции — две палки. Шампанское самое простое, «Российское», полусладкое, триста с чем-то. Конфеты «Мишка на Севере» — папа их с детства любит, всегда говорил: «Эх, медведь дорогу переходит — а я бы перешёл к чаю». Маме — коробка зефира в шоколаде. Маринке — мандарины, хоть и не сезон, но дочка любит. Себе с Серёжей — пельмени, потому что лепить вместе всегда веселее, чем покупать готовые.
Чек на круг — две тысячи сто рублей. Ленка посмотрела на него и подумала: вот тебе и весь сыр из Сергиева Посада.
Папа встретил их у калитки. В той самой свежей стрижке, в рубашке.
— О! А мать говорила, праздник отменили!
— Не отменили, пап, — Ленка обняла его. — Перенесли. К вам.
Папа просиял так, что Ленке сразу захотелось заплакать. Он засуетился, потащил сумки, на ходу крикнул в дом:
— Тань! Таня! Девки приехали! Доставай рюмки!
Мама вышла на крыльцо в фартуке, всплеснула руками.
— Да как же… да я ничего не наготовила…
— А ничего и не надо, мам. Сейчас вместе налепим. Серёж, мой руки, фарш будем месить.
Они лепили пельмени вчетвером — мама, Ленка, Серёжа и Маринка, которой доверили вырезать кружочки стаканом. Маринка вырезала кривые, и все смеялись.
Папа вдруг хлопнул себя по лбу:
— А ну стойте. Стойте все.
Полез на антресоль, чем-то там громыхал минут десять, чихал от пыли, потом спустился — весь в паутине, но счастливый. С баяном.
— Думал, помер он уже. А он живой!
И растянул мехи. Звук был сиплый, с присвистом, одна кнопка западала — но папа заиграл «Ой, мороз, мороз», и мама вдруг подхватила, и голос у неё оказался такой, какого Ленка не слышала лет двадцать.
Шампанское открыли — пробка улетела куда-то за шкаф, и Маринка с визгом полезла её искать. Нашла, прибежала гордая.
Мама подкладывала всем лучшие куски, как в детстве: «Серёженька, вот этот пельмешек самый удачный, тебе». Папа травил байки про то, как в восемьдесят пятом проводку в клубе чинил и его током так шарахнуло, что три дня заикался — «зато какой клуб был, девки, какие танцы!»
Ленка сидела, смотрела на это всё, и было ей хорошо так, как давно не было.
А в «Тимьяне и соли» в это время было плохо.
Об этом Ленка узнала позже, от тёти Вали — той самой, что с подработкой под полтинник. Тётя Валя позвонила в воскресенье, и голос у неё был ехидный.
— Леночка, ну вы там как? Я слышала, вы к Танечке с Колей ездили?
— Ездили, теть Валь. А вы как? Утка-то была?
— Была утка, — вздохнула тётя Валя. — Утка была хорошая. Только знаешь… сидим мы, значит, восемь человек за столом на двадцать. Стол ломится. Свечи. Музыкант с саксофоном за отдельные деньги. А разговора — нет. Олег весь вечер в телефон. Алла дёргается, что фотограф не так снимает. Они с Олегом из-за чего-то на кухне переругались — то ли счёт не сошёлся, то ли он ей что сказал. Сыр этот хвалёный почти весь так и остался. Девочка-кондитер торт привезла — красивый, спору нет, а никто и не доел.
— Сочувствую, теть Валь.
— Да я-то что. Я наелась, мне хорошо. А Алла под конец расплакалась. Говорит, «я думала, будет как в кино, а получилось как на поминках». Вот те и тридцать тысяч с носа.
Алла позвонила во вторник. Голос был не тот, не нежный, не отрезающий. Тихий какой-то.
— Лен. Вы правда к маме ездили?
— Ездили.
— И как там?
Ленка хотела сначала съязвить. Хотела сказать что-нибудь про утку и сыры. А потом передумала.
— Пельмени лепили. Папа баян с антресолей достал, представляешь. Играл. Мама пела. Шампанское за триста рублей, пробка за шкаф улетела, Маринка её до ночи искала. Хорошо было, Алл.
В трубке стало тихо. Так тихо, что Ленка слышала, как сестра дышит.
— А меня там не было, — сказала наконец Алла.
— Ну так приезжай. В следующие выходные. Мама будет рада.
— Я Олегу скажу. Мы приедем. Только, Лен… можно мы без всего? Я не хочу больше эту утку видеть. Меня от неё уже…
— Приезжайте без всего. У нас всё есть.
В субботу они приехали.
Ленка как раз помогала маме чистить картошку на крыльце, когда у калитки остановилась чёрная машина. Вышла Алла — в дорогом пальто, но какая-то помятая, без обычной своей брони. За ней Олег, неловко, с пакетами.
Ленка пригляделась — а в пакетах не сыры из Сергиева Посада. В пакетах — батоны докторской колбасы. Штуки три, не меньше.
— Это… что? — спросила Ленка.
Олег пожал плечами, смутился впервые на её памяти.
— Да Алла велела. Сказала, к пельменям. Говорит, у вас в прошлый раз докторская была, вкусная. Я три взял. На всякий случай.
Алла стояла у калитки и не решалась войти. Смотрела на маму, на папу, который уже выглянул на крыльцо и тёр руки.
— Мам, — сказала Алла, и голос у неё дрогнул. — Я… с днём рождения меня, что ли. С опозданием.
Мама положила нож, вытерла руки о фартук и пошла к дочери.
Ленка не стала смотреть, чем там у них кончится. Взяла недочищенную картошку, ушла на кухню и поставила воду на пельмени. Достала из ящика стакан — тот самый, которым Маринка кружочки вырезала, сполоснула, прикинула, что фарша на восьмерых, пожалуй, не хватит, и принялась резать те самые батоны докторской — мелко, на зажарку, чтоб растянуть.