На следующий день Наталья проснулась с твёрдым решением: хватит сидеть в четырёх стенах и изводить себя мрачными мыслями. Жизнь продолжается, и ей нужно выглядеть хорошо, несмотря ни на что. Тем более, раз уж она решила рожать, значит, надо следить за здоровьем. А что для женщины лучший способ поднять настроение? Конечно, салон красоты.
Она записалась на маникюр и укладку в «Шарм», дорогой салон в центре Москвы, где обычно собиралась определённая публика. Не просто жёны олигархов, но и любовницы, и просто богатые бездельницы, которым некуда девать время и деньги. В этом салоне не просто делали причёски — тут обменивались новостями, сплетничали, плели интриги и решали судьбы. Наталья знала это место хорошо, она была там постоянным клиентом уже пару лет.
В салоне, как всегда, царила атмосфера расслабленной роскоши. Пахло дорогими шампунями и кофе, тихо играла приятная музыка, сновали девушки-администраторы с безупречными улыбками. Наталью встретили приветливо, проводили в зал, усадили в кресло к мастеру — молодой разбитной девице по имени Кристина, которая славилась не только умением делать идеальный маникюр, но и своим длинным языком.
— Ой, Наталья Сергеевна, как я рада вас видеть! — затараторила Кристина, раскладывая инструменты. — Давненько вы к нам не заходили! Уж не случилось ли чего? Вы какая-то бледненькая сегодня. Может, приболели?
— Немного нездоровилось, — уклончиво ответила Наталья. — Давай сегодня что-нибудь нежное, пастельное. Надоели яркие цвета.
— О, я вас понимаю! Сейчас модно нюдовое покрытие. Сделаю вам французский маникюр с лёгким розовым оттенком, будете как ангелочек.
Кристина принялась за работу, и её язычок заработал с той же скоростью, что и пилочка для ногтей.
— А вы слышали, что у Кречетовых-то творится? — вдруг спросила она, понизив голос и наклонившись поближе.
У Натальи внутри всё напряглось. Она замерла, стараясь не выдать волнения.
— У каких Кречетовых? — спросила она как можно более равнодушно.
— Ну как же! Дмитрий Иванович Кречетов, известный бизнесмен. И жена его, Татьяна. Вы разве не знаете? Весь город уже гудит!
— А что случилось-то? — Наталья сама удивилась, как ровно звучит её голос, учитывая, что сердце колотилось как бешеное.
— Так вы не слышали?! — Кристина даже отложила пилочку от избытка чувств. — Там такое! Короче, Татьяна Кречетова вчера вечером наглоталась таблеток. Да много так, снотворного какого-то целую упаковку. Еле успели в больницу отвезти. Говорят, она записку даже написала. Мол, не могу больше так жить, простите и всё такое.
У Натальи поплыло перед глазами. Она вцепилась в подлокотники кресла, чтобы не упасть.
— Откуда вы знаете? — прошептала она пересохшими губами. — Может, просто слухи?
— Какие слухи! — Кристина аж замахала руками. — Я от Анжелы слышала, а она работает администратором в той самой больнице. Говорит, привезли Кречетову в реанимацию, еле откачали. Муж рядом сидит, говорят, просто чёрный весь от горя. Плакал, кричал, что жить без жены не хочет. Его тоже пришлось откачивать… истерика началась. Врачи говорят — если в ближайшие сутки не придёт в себя, то всё, могут не спасти. Между жизнью и смертью женщина. А ведь ещё не старая совсем, у неё сын-подросток...
Наталья сидела ни жива ни мертва. Она не слышала больше ни музыки, ни жужжания фенов в соседнем зале. В ушах стоял сплошной белый шум, а перед глазами всё плыло.
— А знаете, что самое интересное? — продолжала Кристина, ничуть не замечая состояния клиентки. — Говорят, во всём виновата его любовница. Ну, эта, как её там... девица, с которой Кречетов уже несколько лет путается. Она вроде как забеременела и пришла к Татьяне, требовала, чтобы та уступила мужа. Угрожала, гадости всякие говорила. Ну, Татьяна, видимо, не выдержала и решилась на такой шаг. Вот су..ка какая, а? Довела женщину до ручки. Из-за таких, как она, семьи рушатся! Если б я её встретила, я б ей в лицо плюнула!
— Кристина… — еле выдавила Наталья.
— Что? — маникюрша удивлённо захлопала глазами. — Вам плохо, Наталья Сергеевна? Вы побелели вся! Может, водички?
— Да, воды, пожалуйста.
Кристина метнулась к кулеру, а Наталья сидела, боясь пошевелиться. Значит, вот как всё обернулось. Значит, её слова, её гордый отказ — они толкнули человека на самоубийство. Татьяна пришла к ней, плакала, умоляла, а она... она просто выставила её за дверь.
«Я решила, что буду рожать. Назло вам», — вспомнила она собственные слова, и к горлу подкатила дурнота такой силы, что она едва успела добежать до туалета.
В уборной она склонилась над раковиной, и её вывернуло наизнанку. Спазмы сотрясали тело, слёзы текли по щекам вперемешку с тушью. В зеркале отражалось бледное, перекошенное ужасом лицо.
— Я не хотела, — шептала она сквозь рыдания. — Я правда не хотела... Я не думала, что так будет... Господи, прости меня, я не думала...
Ей вспомнилось, как Татьяна в последний раз обернулась в дверях. Какой в её глазах была пустота. И как она сказала: «Если он уйдёт, мне незачем будет жить». А она, Наталья, только усмехнулась про себя и подумала: «Ну и ладно, твои проблемы».
— Я убийца, — сказала она своему отражению. — Я своими руками чуть человека на тот свет не отправила.
Кое-как умывшись и приведя себя в порядок, она вышла обратно в зал, но продолжать процедуры уже не могла. Расплатилась, сославшись на внезапное недомогание, и почти бегом покинула салон.
На улице ярко светило солнце, шумела Москва, спешили по своим делам люди. А Наталья стояла на тротуаре и не знала, куда ей идти и что теперь делать. Весь её мир, ещё вчера казавшийся таким понятным и простым, рухнул в одночасье. Женщина, которую она считала своей соперницей, врагом, оказалась обычным человеком из плоти и крови. И этот человек сейчас лежит в реанимации и борется за жизнь. Из-за неё.
На ватных ногах она дошла до ближайшего сквера, села на скамейку и достала телефон. Рука сама собой набрала номер Дмитрия. Она уже не думала о гордости, не думала о том, что он скажет. Ей просто нужно было услышать его голос, узнать, как там Татьяна.
Гудки шли долго, никто не отвечал. Потом включился автоответчик. Наталья сбросила звонок и набрала снова. И снова. На пятый раз трубку взяли.
— Да, — голос Дмитрия был чужим, охрипшим, словно он не спал несколько суток.
— Дима, это я... — залепетала Наталья. — Я слышала про Татьяну... Это правда? Она в больнице?
Молчание.
— Дима, пожалуйста, скажи что-нибудь...
— Что ты хочешь услышать, Наташа? — в его голосе не было ни злобы, ни упрёка. Только страшная, глубокая усталость. — Что ты довела мою жену до больничной койки? Что она сейчас лежит под капельницами, и врачи не дают никаких прогнозов? Что я сижу в коридоре реанимации и вою в голос, потому что теряю самого близкого человека? Это ты хочешь услышать?
— Я не хотела... Я не знала, что так получится...
— Конечно, ты не хотела. Никто никогда не хочет. Все потом рыдают и говорят: «ой, я не думал, что так будет». А ты вообще о чём-нибудь думаешь, Наталья? Или ты думаешь только о себе?
Слёзы снова полились из глаз. Она сидела на скамейке в сквере, прижимая телефон к уху, и тихо всхлипывала.
— Прости меня, — прошептала она. — Прости, пожалуйста. Я не знаю, что теперь делать...
— Уже ничего, — в его голосе послышалась горечь. — Ты уже всё сделала. Осталось только молиться, чтобы Таня выжила. И знаешь что, Наташа? Не звони мне пока. Не приезжай. Дай мне побыть с женой. Она для меня важнее.
И он положил трубку.
Наталья осталась сидеть в сквере, глядя перед собой невидящим взглядом. Мимо шли мамочки с колясками, смеялись дети, чирикали воробьи. Жизнь продолжалась, а для неё, казалось, остановилось само время. В ушах звучали его слова: «Она для меня важнее».
*****
Весь вечер Наталья просидела в квартире, уставившись в одну точку. Мысли путались, перескакивали с одного на другое. В голове крутились обрывки разговоров: лицо Кристины, её слова «вот су..ка, а?», Татьянины заплаканные глаза, ледяной тон Дмитрия в ресторане, его же убитый голос в телефоне.
И вдруг Наталья поняла с предельной, жестокой ясностью: она никогда не была для Кречетова любимой. Она была удобной игрушкой, приятным дополнением к его жизни. А настоящая любовь, настоящая боль — это то, что он сейчас испытывает в больничном коридоре. Ради жены. Ради Татьяны. Женщины, которую Наталья считала помехой, препятствием на пути к счастью.
Как же она ошибалась! Как глупо, как чудовищно ошибалась!
Ночью она почти не спала. Лежала в кровати, глядя в потолок, и прокручивала в голове всю свою жизнь. Детство в Краснодаре, неласковая мать, вечно занятая то собой, то очередным мужчиной. Потом переезд в Москву, мечты о красивой жизни, знакомство с Дмитрием, три года в золотой клетке. И вот финал — она, двадцатипятилетняя, лежит в шикарной квартире с ребёнком под сердцем и с камнем на душе, не зная, что делать дальше.
Под утро решение наконец созрело. Оно пришло как тихая, печальная необходимость. Она сделает аборт. Не потому, что так хочет Дмитрий. Не потому, что Татьяна просила. А потому что она сама не имеет права приносить в этот мир ребёнка, который будет рождён в грехе и станет постоянным напоминанием о чужих страданиях. Она просто не выдержит этого груза. Не выдержит каждый день видеть маленькое личико и знать, что из-за неё, из-за её амбиций и гордыни, чуть не погиб человек.
И ещё она решила уехать. Уехать из Москвы. Собрать вещи, уехать, начать жизнь заново. Без Кречетова, без этой проклятой квартиры, без сплетен и пересудов. Туда, где она попытается стать другим человеком. Настоящим. Живым. Умеющим сострадать.
Она представляла себе, как вернётся в Краснодар, к матери. Ну, пусть там тесно, пусть отчим и братья-сёстры. Пусть придётся спать на раскладушке и искать любую работу. Зато это будет честная жизнь. Без вранья, без самообмана.
Наталья поднялась с кровати, умылась ледяной водой, оделась. В зеркале отражалась совсем другая женщина — повзрослевшая, осунувшаяся. Но в ее глазах теперь светилась какая-то новая, горькая решимость.
Она взяла телефон и набрала номер справочной службы.
— Здравствуйте, — произнесла она спокойным, ровным голосом. — Мне нужен телефон хорошей гинекологической клиники. Да, частной. Самой лучшей.
Через неделю Наталья Сергеевна, больше не любовница и не содержанка, а просто Наташа из Краснодара, с одним чемоданом и с тяжёлым сердцем садилась в поезд Москва-Краснодар. За окном проплывали подмосковные дачные посёлки, потом — поля и перелески. Она смотрела в окно, прижимая руку к ставшему вдруг пустым и лёгким животу, и слёзы тихо катились по щекам.
Она уезжала. Уезжала навсегда. Оставляя позади три года своей жизни, свои надежды, свою любовь и своего неродившегося ребёнка. Впереди была неизвестность.
Но, как ни странно, на душе впервые за долгое время становилось спокойно. Будто она наконец сделала то, что должна была сделать. Будто заплатила по самому страшному счёту, который предъявила ей жизнь, и теперь, когда счёт оплачен, можно начинать всё заново.
*****
Поезд прибыл в Краснодар ранним утром, когда солнце только-только начинало золотить крыши вокзальных построек. Наталья вышла на перрон с одним-единственным чемоданом на колёсиках и дамской сумочкой через плечо — всё её московское богатство уместилось в этот небольшой багаж.
Квартиру она оставила, ключи отдала консьержу с запиской для Дмитрия, дорогие побрякушки оставила в квартире вместе с золотой картой любовника. Резать по-живому так резать. Обратного пути она себе не оставила сознательно — чтобы не было соблазна вернуться, позвонить, попроситься обратно в золотую клетку.
Вокзальная суета оглушила её после суток затворничества в купе. Сновали торговки с пирожками, кричали таксисты, обнимались встречающие. А Наталья стояла в стороне, щурилась на яркое южное солнце и пыталась вспомнить, когда в последний раз была здесь, на этой земле. Пять лет? Да, пять лет назад она уезжала отсюда девятнадцатилетней девчонкой, с дипломом о неоконченном образовании и с чемоданом, набитым мечтами. Возвращалась теперь совсем другим человеком.
Мать она решила не предупреждать. Смысла не было — общение с матерью за эти годы сводилось к редким звонкам раз в полгода и стандартным вопросам «как дела — нормально — ну и слава богу». Мать никогда особенно не интересовалась её жизнью, а уж после того, как снова вышла замуж и родила одного за другим двоих детей, и подавно.
Адрес Наталья помнила наизусть — улица Ставропольская, хрущёвка во дворах, третий подъезд, четвёртый этаж. Она взяла такси, потому что тащиться с чемоданом на общественном транспорте не было ни сил, ни желания. Когда машина остановилась у знакомого до боли двора, сердце сжалось. Ничего не изменилось. Те же лавочки, та же разбитая дорога, те же высоченные деревья.
Наташа поднялась на четвёртый этаж, переводя дух, и нажала на кнопку звонка. За дверью послышались детские крики, топот ног, и через минуту дверь распахнула мать.
Валентина Петровна выглядела ровно так, как Наталья её и помнила — с крашеными в рыжий цвет волосами, которые уже требовали обновления. На ней был застиранный халат в цветочек и шлёпанцы на босу ногу. В руке мать держала половник — видимо, стояла у плиты.
Несколько секунд Валентина молча разглядывала дочь, и на её лице не отразилось ни радости, ни удивления. Скорее какая-то настороженность.
— Наташка? — произнесла она наконец хрипловатым голосом. — Ты чего здесь? Предупредила бы хоть. Мы не ждали.
— Здравствуй, мам, — тихо сказала Наталья, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я вернулась. Можно войти?
— Ну заходи, раз приехала, — Валентина посторонилась, пропуская дочь в прихожую. — Только у нас тесно сейчас, ты уж извини. Сама видишь, дети малые, места в обрез.
Наталья вошла и огляделась. Квартира, где прошло её детство, теперь она казалась ещё меньше, потому что каждый угол был заставлен коробками с игрушками, детскими самокатами, обувью, велосипед стоял у входа.
Из комнаты выбежали двое ребятишек — мальчик лет шести и девочка лет трёх. Они с любопытством уставились на незнакомую тётю.
— Это ваша старшая сестра, — буркнула Валентина, возвращаясь к плите. — Знакомьтесь. Наташа, это Костик и Леночка. Младшенькие мои. От Гены.
Гена, отчим, появился минут через десять. Это был крупный, грузный мужчина с красным лицом и маленькими глазками. Он работал дальнобойщиком и дома бывал наездами. Увидев падчерицу, он хмыкнул и протянул для приличия руку, но особого радушия не выказал.
— Вернулась, значит, — сказал он, усаживаясь за стол. — Ну-ну. А мы уж думали, ты там, в Москве своей, совсем про нас забыла.
— Я не забыла, — ответила Наталья, хотя понимала, что это не совсем правда. Забыла. Вычеркнула. Пыталась стать другой.
Вечером, когда детей уложили, они сели ужинать на кухне. Валентина разлила по тарелкам борщ, Гена нарезал хлеба. Разговор не клеился.
— Надолго к нам? — спросила мать, не поднимая глаз от тарелки.