Николай потерял кошелёк на гродненском рынке и устроил настоящее расследование. Подозревал всех. От мясника до бабки с семечками. А след привёл туда, куда он сам сорок лет боялся постучаться.
Кошелёк я хватился у мясного ряда. Сунул руку во внутренний карман куртки, а там пусто, как в холодильнике у холостяка. Только подкладка шуршит да крошка от вчерашнего пряника.
Стою посреди Центрального рынка в Гродно, вокруг гудит толпа, пахнет копченой грудинкой и квашеной капустой, а у меня в груди такой холод, будто кто-то сунул туда кусок льда из рыбного ряда.
В кошельке-то не миллионы, чего уж там. Пенсия моя да карточка, на которую перечисляют. Но и фотография была. Маленькая, черно-белая, заломанная по углам. Валя моя, в платье в горошек, на скамейке у Немана. Шестьдесят восьмого года карточка. Других у меня от неё не осталось.
– Мужчина, вам плохо? – спросила тетка в синем фартуке, которая взвешивала кому-то сало.
– Мне нехорошо, – сказал я. – Меня обокрали.
Она посмотрела на меня так, как смотрят на людей, которые сами виноваты. С жалостью пополам с подозрением.
– А вы точно дома не оставили?
– Точно.
– А в маршрутке?
– Я пешком пришел.
Она пожала плечами и стала заворачивать сало в серую бумагу. На меня ей было плевать. На всех на рынке всем плевать, кроме как на свой прилавок и свою выручку. Я это понял в ту минуту особенно ясно.
И вот тут во мне что-то щелкнуло. Семьдесят два года прожил, тридцать пять из них отработал инженером на “Азоте”, двух дочерей вырастил, жену похоронил пять лет назад. Я не из тех, кто будет стоять и хлопать глазами.
Я, Николай Петрович Лагуцкий, начну собственное расследование. Прямо здесь и сейчас.
Прошел вдоль рядов, делая вид, что прицениваюсь. Сам внимательно смотрел на руки. На лица. На глаза.
Первой под подозрение попала бабка с семечками. Сидит у входа, с виду божий одуванчик, платок в цветочек, валенки в галошах, хотя на улице плюс десять. Но глаза… Глаза у неё бегали. Бегали туда-сюда, и стакан с семечками она подсовывала так быстро, что не уследишь.
– Семечки каленые, бери, мужчина, бери, не пожалеешь.
– Бабушка, – сказал я тихо и доверительно. – А вы тут давно сидите?
– С шести утра.
– И никого подозрительного не видели?
Она прищурилась.
– А ты милиционер, что ли?
– Я гражданин.
– Гражданин… – проворчала она. – Иди отсюда, гражданин. Семечки покупай и иди.
Я отошёл. Бабка, конечно, мутная, но кошелёк она бы вытащить не смогла. Руки трясутся, пальцы как сосиски замороженные. Сняли с подозрения.
Дальше мясник. Этот мне сразу не понравился. Здоровый, лет сорока, в белом халате с бурыми пятнами, татуировка на запястье в виде якоря. Стоит, рубит свинину, топор так и блестит. И посматривает на покупателей нагло, как будто оценивает, сколько у кого в карманах.
Я подошел, спросил цену на рульку. Он назвал. Я кивнул, выдержал паузу.
– А я тут кошелёк потерял.
Топор замер в воздухе.
– Сочувствую, отец.
– А вы не видели?
– Я мясо рублю, отец. У меня глаз на свиней, а не на кошельки.
Сказал и так на меня глянул, что я понял: тут лучше не задерживаться. Хотя у меня всё внутри подсказывало: этот мог. Очень мог.
Третьим под колпак попал парень у молочного. Худой, в чёрной кофте с капюшоном, стоит, переминается с ноги на ногу. На носу прыщ, в ухе серьга. Я к нему подошел с другой стороны.
– Молодой человек, не подскажете, сколько творог стоит?
– Не знаю, я не продавец.
– А что вы тут делаете?
Он посмотрел на меня как на сумасшедшего.
– Маму жду. Она в туалет пошла.
Я отступил. Маму ждёт. Тоже мне, преступник века.
Так я обошел ряд за рядом. К полудню в моём списке подозреваемых числились: бабка с семечками: отпала, мясник : главный кандидат, парень в капюшоне: не он , цыганка у выхода: даже подходить не стал, тут и без меня всё ясно, две тетки перекупщицы из овощного и один молдаванин, который продавал орехи и слишком громко смеялся.
Шесть подозреваемых. Кошелька нет. Ноги гудят. В горле сухо.
Я сел на лавку у выхода и достал из кармана платок. Высморкался. И тут в голову мне пришла простая мысль: а ведь я мог не на рынке его потерять. Мог в автобусе. Мог по дороге. Мог дома на тумбочке оставить, как старый д.урак.
Но домой возвращаться не хотелось. Дома пусто. Дома телевизор и кот Бублик, который меня ни в чём не утешит, потому что ему всё равно, есть у меня кошелёк или нет, лишь бы корм в миске был.
И я пошёл обратно. Тем же маршрутом, каким шел утром.
От рынка по Советской, потом через сквер, потом дворами к нашему дому на Дзержинского. Шёл медленно, смотрел под ноги, как будто надеялся, что кошелёк лежит где-нибудь у бордюра. Не лежал.
Дома меня встретил Бублик. Потерся об ноги, мяукнул. Я насыпал ему корм, сел на табуретку в кухне и понял, что устал.
Устал не от ходьбы. Устал от того, что вся эта жизнь после Вали стала каким-то долгим хождением по рынку в поисках того, чего уже не вернёшь.
Я лёг спать рано. А утром меня разбудил стук в дверь.
Стучали не звонком, а костяшками. Раз, два, три. Пауза. Раз, два, три. Так стучат люди, которые не уверены, дома ли хозяин, и не хотят показаться навязчивыми.
Я подошёл, посмотрел в глазок. На площадке стоял мужик. Лет шестидесяти пяти. Невысокий, плотный, в тёмно-серой куртке, в кепке с длинным козырьком. Лицо угрюмое, брови густые, седые. Усы подстрижены коротко. В руках он держал что-то завернутое в газету.
Я его узнал. Это был сосед. Из квартиры напротив. Я с ним за сорок лет, что мы тут живем, ни разу не разговаривал. Здоровались? И то не помню. Кажется, кивали друг другу в лифте. Кажется. А может, и нет.
Я открыл.
– Доброе утро, – сказал он хрипло. Голос у него был такой, будто он давно ни с кем не говорил, и связки заржавели.
– Здравствуйте.
– Вы Николай Петрович?
– Да.
– Меня Сергей зовут. Сергей Иванович. Я тоже здесь живу.
– Я знаю.
Он переступил с ноги на ногу. Покосился на сверток в руке.
– Вы… кошелёк не теряли?
У меня в животе что-то оборвалось и упало куда-то в район колен.
– Терял.
Он развернул газету. Там лежал мой кошелёк. Старый, потёртый, коричневой кожи, который мне Валя подарила на пятидесятилетие. Целый.
– Заходите, – сказал я. – Заходите, ради бога.
Он зашёл. Снял кепку, аккуратно повесил на крючок. Разулся. Под кепкой обнаружилась лысина и венчик седых волос вокруг неё. Я провел его на кухню, поставил чайник.
– Где вы его нашли?
– У рынка. У троллейбусной остановки. Я там вчера утром стоял, шестёрку ждал. Смотрю, лежит. Думал, бросил кто пустой. Поднял. Гляжу, нет, не пустой. Документов в нём нет, только карточка и фотография. И денег немного.
– Деньги там?
– Всё там. Я не считал и не брал.
Я открыл кошелек. Карточка. Фотография Вали. Три бумажки по двадцать рублей и какая-то мелочь. Всё на месте.
– А как вы меня нашли?
Сергей Иванович вздохнул. Сел за стол.
– Я вас, Николай Петрович, не сразу нашёл. Карточка в кошельке именная, на ней инициалы. Н. П. Лагуцкий. Я пошёл на следующий день в банк, в наш, на Карбышева. Думал, скажу, мол, нашёл, передайте хозяину. А они говорят, не имеем права, тайна вкладов. Ну и правильно говорят, я и сам понимаю. Я раньше на железной дороге работал, у нас тоже всякие тайны были, не положено посторонним.
– И что?
– Я тогда пошёл на рынок. Думал, может, объявления повесили. Не повесили. Постоял у того места, где нашёл. Думал, может, вернётся человек искать. Не вернулся. То есть это вы не вернулись.
– Я искал, – сказал я. – Только не там. Я думал, на самом рынке потерял.
– А я потом, – продолжал он, и было видно, что говорит с трудом, потому что отвык, – пошёл в наш ЖЭС. Думаю, может, фамилия знакомая, может, кто из соседей. Татьяна Михайловна, паспортистка, посмотрела по базе. И говорит, Лагуцкий есть. В третьем подъезде. На пятом этаже. Я аж сел.
– Почему?
– Потому что я в третьем подъезде живу. На пятом этаже. Квартира рядом с вашей, Николай Петрович. Только подъезд соседний.
Мы посмотрели друг на друга. Чайник на плите запыхтел, потом засвистел. Я снял его, разлил по чашкам. Достал из шкафчика вафли, которые внучка привозила.
– Сорок лет, – повторил я. – Я переехал сюда в восемьдесят пятом. С Валей.
– А я в восемьдесят четвертом. Я тут до вас был.
– И ни разу.
– Ни разу.
Сидели молча. Я смотрел на его руки. Большие, с короткими пальцами, костяшки в шрамах. Рабочие руки.
– Вы говорите, на железной дороге?
– Сорок два года. Машинистом начинал, потом в депо перешёл, мастером. На пенсию вышел в две тысячи десятом.
– А я на “Азоте”. Инженером.
– Слышал я про “Азот”. У нас половина рабочих туда ездила на электричках. Я их возил.
– Может, и меня возили.
– Может, и возил.
Он отхлебнул чаю. Поморщился, как будто чай был горячее, чем он привык.
– Я почему так долго не шёл, Николай Петрович. Я как из ЖЭСа вышел, вчера, под вечер, я подошёл к вашей двери. Стоял минут пять. Не постучал. Думаю, ну что я скажу. Здрасьте, я сосед, вот вам кошелек. Ну дурацкая ситуация. Сорок лет молчал, а тут на тебе. Я ушел.
– А утром пришли.
– А утром пришёл. Подумал, человек, наверное, переживает. Фотография старая. Я по фотографии понял, что для вас важно.
Я посмотрел на снимок Вали. Она там смеялась. Левая бровь чуть выше правой, как всегда.
– Это жена. Её пять лет уже нет.
Сергей Иванович кивнул.
– У меня Люба восемь лет как ушла. Рак.
– У Вали тоже.
И опять помолчали. На кухне тикали часы. За окном проехал трамвай, прогремел на повороте.
– Я вас, между прочим, в подозреваемые записал, – сказал я вдруг и сам не понял, зачем.
Он поднял брови.
– Меня?
– Не вас лично. Я на рынке полдня вчера ходил и всех подозревал. Мясника. Бабку с семечками. Парня в капюшоне. Молдаванина с орехами.
Он первый раз за всё утро улыбнулся. Улыбка у него была странная, как будто непривычная, лицо к ней не приспособлено. Но настоящая.
– А меня бы вы заподозрили, если бы знали, что я рядом живу?
– Не знаю. Я вас в лицо-то почти не помнил. Мы же не здоровались.
– Это да.
– А почему, кстати?
Он задумался. Долго думал. Помешивал ложечкой в чашке, хотя сахара не клал.
– Я, Николай Петрович, нелюдимый. Жена была мягкая, она со всеми соседями знакомилась, по именам всех знала. А я после смены приду, поем, сяду у телевизора. Меня люди утомляли. На работе их хватало. Машинист он ведь не один в кабине, помощник всегда, ремонтники, диспетчеры, гул этот. А дома хотелось тишины. Потом Любы не стало и тишины стало слишком много. Но привычка осталась. Сидеть и молчать.
– Я похоже, – сказал я. – Я после Вали тоже как-то закрылся. Дочери звонят, я отвечаю. А чтобы самому к кому пойти, посидеть – не было такого.
– Вот и не виделись.
– Вот и не виделись.
Я налил еще чаю. Достал из холодильника колбасу, нарезал. Хлеб. Сыр. Получился завтрак на двоих, как будто мы всю жизнь так завтракали.
– А что вы за человек такой, – спросил я, – чтобы кошелек по всему городу неделю носить и хозяина искать? Деньги-то небольшие, а возни сколько.
Сергей Иванович пожевал колбасу.
– Я по-другому не умею, Николай Петрович. У нас на железной дороге как было. Найдёшь что в вагоне после рейса, обязательно в стол находок сдай. Не дай бог, у себя оставишь. Привычка. И потом… Я в детстве шапку потерял. Зимой, в пятьдесят восьмом. Шапку кроличью, мама из последнего сшила. Я плакал три дня. Шапку никто не вернул. С тех пор у меня в голове так и сидит, что чужое надо отдать. Кто-то ведь тоже плачет.
Я подумал про фотографию Вали и кивнул.
– Спасибо вам, Сергей Иванович.
– Сергей. Можно Сергей. Мы же соседи.
– Тогда я Николай. Просто Николай.
Мы пожали друг другу руки. Через стол, над тарелкой с колбасой. Рукопожатие у него было крепкое, железнодорожное.
Потом он засобирался.
– Пойду я. А то засиделся.
– Куда вам торопиться?
– Да некуда, в общем. Но… не знаю, как-то…
– Сергей, – сказал я. – А давайте вечером в шахматы. У меня доска есть. Валина ещё, она меня учила.
Он постоял у двери. Кепку держал в руке, мял её, как будто это был не убор, а вопрос, который надо решить.
– Я плохо играю.
– Я тоже.
– Тогда давайте.
И ушел. Через площадку, к своей двери. Я смотрел в глазок, как он вставляет ключ. Замок щелкнул, дверь открылась, закрылась. И стало тихо.
Я вернулся на кухню. Сел. Кот Бублик запрыгнул ко мне на колени и замурчал. Я гладил его и думал о том, какая странная штука эта жизнь. Сорок лет ходишь мимо человека и не знаешь, что у него тоже жена, что у него тоже тишина, что он тоже плачет по чьей-то потерянной шапке через шестьдесят лет.
А потом теряешь кошелек. И всё меняется.
Я открыл его еще раз. Достал фотографию Вали. Посмотрел.
– Видишь, Валюш, – сказал я тихо. – А ты говорила, я бирюк. Вот, нашёл с кем в шахматы играть. На старости лет.
Мне показалось, что она на фотографии улыбнулась чуть шире. Хотя, конечно, это мне показалось. Шестьдесят восьмой год, бумага пожелтела, какая там улыбка.
Вечером я достал доску. Расставил фигуры. В семь часов в дверь постучали. Раз, два, три. Пауза. Раз, два, три.
Я открыл сразу.
– Заходи, Сергей. Я уже расставил.
– Я печенья принёс. К чаю.
– Заходи.
Он зашёл. Разулся. На этот раз быстрее, увереннее. Сел напротив меня за стол. Посмотрел на доску. Потёр ладони.
– Я белыми или чёрными?
– Бери какие хочешь.
Он взял белые. Подумал секунд десять. Двинул пешку е2-е4.
И мы начали играть. За окном темнело, в окошке напротив, в его квартире, горел оставленный свет. На кухне у меня закипал второй чайник за день. Кот Бублик спал на подоконнике.
А я думал: вот ведь как. Хотел поймать вора, а нашёл друга. И сидит он напротив меня, угрюмый, лысый, с густыми бровями, и хмуро двигает коня на f3, и говорит:
– Ходи, Николай. Чего задумался.
– Думаю, Серёж. Думаю, как тебе спасибо сказать.
– Уже сказал. Ходи
Я пошел пешкой. И впервые за пять лет в моей квартире кто-то, кроме меня и кота, дышал, думал и был.
Кошелек лежал на тумбочке в прихожей. Целый. С Валей внутри. С тремя двадцатками. С привычной потертостью углов.
Самая удачная пропажа в моей жизни.
И я всё думал: сколько еще людей живёт за стеной, за дверью, через площадку, и молчит. И сколько кошельков должно потеряться, чтобы мы наконец постучали друг к другу. Раз, два, три. Пауза. Раз, два, три.
И открыли.
И сели играть в шахматы.
И налили друг другу чаю.
А за окном тихо шёл гродненский снег, первый в этом году, и ложился на крыши, на трамвайные провода, на скамейку у Немана, где когда-то, в шестьдесят восьмом, сидела девушка в платье в горошек и смеялась.
И всё было правильно.