Приходила Нюра в дом поздно. Ничего, Владка не балованная, и печь истопит, и коровенку обиходит, и картошки сварит. Хорошая девочка, мамкина радость подрастала. И такая она славная, и такая хорошенькая у Нюры была, слов нет. Коска до пояса, глазенки батины, ладненькая собой, любо дорого.
Вот и проворонила Нюра свою ладненькую дочушку. А ведь говорили люди, предупреждали: «Нюра, табор за деревней стоит, Нюра, приглядывай за девкой!» А Нюра спесиво отвечала:
- За своими, бабоньки, приглядывайте. Моя Владка голову на плечах имеет!
Вот, зазналась, вот и получила. Цыганенок из табора приклеился к девчонке, как банный лист. Проходу ей не давал. Совсем одурел – их, чернявеньких, завсегда к беленьким тянет. Закон природы – ничего не поделаешь. В погребе надо запирать, чтобы ни окон, ни дверей. Заперла бы Нюра Владлену, как её в своё время батя запер, так и обошлось бы. Но если бы знать, что будет, так соломки непременно подстелил, а где нормальному человеку предвидеть такое горе?
И что Нюре – вообще девку из погреба не выпускать? А школа? А домашние дела?
Ну…
Когда Жорка с Владкой согрешил, уж поздно было. Ох, как же Нюра дочь за косы таскала! Ух, как она этого Жорку за вихры дергала, когда в табор побежала жаловаться ихнему «баро». Этот старейшина собрал крис, чтобы рассудить обе стороны. Жорка клялся, что любит Владлену, случилось у них все по обоюдному согласию, по-честному, и он, мол, готов на девушке жениться.
Старый цыган, пыхнув дымом из трубки, кивнул.
- Будем играть свадьбу, женщина. Жди сватов.
Нюра обомлела прямо. Каких сватов? Какие свадьбы? И так и убрела в деревню. А там уж ей глаза раскрыли:
- Совсем ты, Нюра, ополоумела! Так ведь в таборе Владке жить придется! Да её размажут там! До свадьбы спала с парнем, значит, порченая! К таким, знаешь, как относятся? Порченая, да еще и не цыганка, Нюра!
Ну, прогнала сватов из собственной избы. Дочку – в погреб. Пусть там хоть до зимы сидит! Та и сидела, слезами заливалась. Было бы по кому! Что ей этот Жора? Собой страшный, дикий, смоляной, одни зубы блестят, глаз чёрный – ужас! С таким и стоять рядом страшно!
- Он песни поет! – это Владка, зараза, оправдывает его.
- Напелись песен? Хорошо? Теперь тебя замуж никто не возьмет. Позорище!
Владка воет дурниной.
- Да я ни за кого и не пойду никогда! Мне только Жорика надо! Выпусти меня, я сейчас голову об стену расшибу!
А стены в погребе каменные, на совесть сделанные… Убьётся ведь.
Сердце не камень. Надо что-то делать. И Нюра поставила практически невыносимое для Жорки условие:
- Уйдешь из табора, возьмешь Владлену в жены. А так – ступай себе прочь, не тревожь нас больше!
Для цыгана уход из табора, что для человека души лишиться. После разговора с Нюрой поплелся он к своим. И пропал. Нюра думала – навсегда. Ох, как убивалась несчастная дочь. И не объяснишь ей, что убиваться не надо, что не тот человек выбран для брака. Что теперь не о Жорке, а вообще о своей пропащей жизни подумать надо. Где там – рвется Влада в табор, плачет, как горлинка в клетке. А табора – ту-ту, след простыл…
Серая вся девчонка. Тает, не ест ничего. На глазах гаснет. Нюра за ней по пятам рыщет. Боится, как бы та с собой чего не сотворила. И так три месяца рыскала – председатель уже глотку сорвал, Нюру на работу вызывая. И получать в конце месяца нечего.
А однажды утром проснулась Нюра – глянь – нету дочки. Сбежала. После рассказывали, что видели их на пароме с Жоркой. Украл цыган девушку. Из под носа увел. Вот так-то. Тут Нюру в первый раз и прихватило. Света не видела белого.
Ну что ж, в милицию отправилась. Так и так, девка еще школьница, а ее ссиловали и похитили. Жорку – в участок. Даже обоюдное согласие молодых не посчитали. Владу вернули матери. Вернули, козырнули и – привет.
После такого дочь на матерь даже смотреть не хотела. Нюра опять в милицию побежала – заявление забирать. Сломала себя ради Влады. Разрешила жить им, жениться разрешила. Перед Жоркой в ноги упала:
- Останься ты в колхозе, Христом-Богом прошу, не отвози девку в табор!
Ой, правильно сделала. Хоть немного, да в счастье пожили молодые. И такой шустрый парень оказался, и все то у него ладится, и песни поет какие… А Владка уже с пузом. Надо жить, пускай пальцами показывают, что уж теперь, зато семья цела! А как они друг на друга глядели… Купались во взглядах. Ничего вокруг себя не хотели видеть. Нюра успокоилась, приданое для маленького готовить начала. Ну, родится цыганенок, так что, не человек? Свой же, родной, как его не любить?
Думали, самый радостный день будет. Ждали его. А вышло совсем наоборот – роды оказались тяжелые. Маму не спасли. Осталась девчоночка. Чернявая, жгучая, черноглазая, на головке волосики длинные, реснички в половину лица. Ух! А Нюре и глядеть на нее не хочется. Ненавидит внучку, отняла она у Нюры единственное, что было.
Жорка девочку из больницы один забирал.
- Ничего, не пропадем, в табор с ней поедем, там нас не бросят.
Держит свою дочурку неумело, одеяло с ножонки ползет. А сам весь белый. Помертвевший. Нюра не реагирует – сама омертвела. Жора дочку на диван положил, раскрыл ее – а у нее головочка мокренькая, шейка мокренькая – запарился ребенок в избе – Нюра с каким-то ожесточением накануне печь истопила.
- Анна Тимофеевна, а что мне делать-то, покормить её?
Нюра помалкивает. Глаза не глядят на обоих.
Жора ее взял, голову не держит, дурак, и на кровать к Нюре подкладывает.
- Анна Тимофеевна, Анна Тимофеевна!
Да как голову буйную свою обхватит, да как закричит:
- Ай, да в чем она виновата! «Дикш ла»!
А Нюра ребенка от себя отпихивает, как ненужный сверток.
И девочка вдруг заплакала, обиженно, испуганно, обреченно… Все поняла. Сразу. Все деточки понимают, а тем более новорожденные!
И Нюру вдруг перевернуло. Схватила она малышку, слезы спасительные из глаз рекой полились:
- Жорушка, Гоша, не рви ты себе сердце, уезжай, миленький! Оставь мне девочку, оставь мне, ты молодой, красивый, все у тебя сложится, дай бог тебе счастья! Оставь, родненький!
Он к ней, на колени рядом упал, головку дочки гладит, плачет. И Нюра плачет. А внучка уснула.
Внучка светом в окошке для Нюры стала. Светочкой и назвали. Жорка шоферил, все деньги, до копейки, теще отдавал. А через год погиб – грузовик его вынесло с моста прямо в Волхов. Похоронили рядом с женой. Так и лежат они рядышком, с родовой жениной по соседству.
Остались Нюра и Светочка совсем одни. Но ничего, управились. Светке уже двадцать четыре года, красивая девушка, яркая. Но без темперамента, спокойная и тихая, рассудительная, и, главное, разумная. Жениха выбирала вдумчиво, и такая хитрая – не по любви выбирала, а по уму. Чтобы непьющий парень был, не крикливый, работящий. Чтобы не дрался. И откуда в ней этакая сметка? Тимофеевна себя дурочкой не считает, но до внучки ей далеко. Неужели сама, натерпевшись за свою горемычную житуху, научила?
Вот. Получилось, что получилось. Довыбиралась Светланка. Саша, муж её, очень хороший. И непьющий, и некурящий, и работящий, и уважительный. Придраться не к чему. Дом – полная чаша. Ребеночек скоро появится. Светке бы радоваться, а она сохнет. По уму Саша ей подходит, а по сердцу – нет. Света терпела, терпела, терпела, терпела. И не выдержала. Прибежала с утра:
- Не могу, разведусь! Даже в постель невозможно с ним ложиться! НЕ МО-ГУ, бабушка!
Тимофеевна положила свои руки на колени. Глянула на них – изуродованные руки. Глянула в угол на потемневшие образа.
- Нет, Светочка. Зря ты меня слушала. Как бы человек ни стелил соломки, а падать вечно на голый камень приходится. И никто, кроме Бога, тебя за ручку водить не будет. Сто раз спотыкнешься, двести раз ошибёшься, а по-своему мало, когда получается. Уж поверь мне, уж не я ли всю свою жизнь по полочкам разложила.
И вот, вспоминаю и думаю: а хорошо я с Павлом жила. Со всех сторон посмотрела – хорошо. И осколочки от той жизни в тебе сохранились. Зеленые веточки остались, цветут. О себе ты подумала, а о дитятке своем не вспомнила. А каково дитя при живом отце сиротить? Народится скоро – видать не противно было с мужем в постель ложиться, коли маленький в чреве сидит. А?
Давай-ка чаю попьём с твоими гостинцами, а потом ты отдохнешь немного. Отдохнешь, и настроение улучшится. Кончилось время о себе думать. Теперь о них, о своих, ты будешь думать.
- А мне не хочется, - тихо возразила Света.
- Не хочется, а надо, Светонька. Такая наша доля. Годы быстро бегут – не заметишь. Потом скажешь – «А ведь хорошо мы с мужем жили!» Упаси Бог сказать тебе это в горе, когда уже поздно. Упаси Бог! Пусть ты это скажешь на свадьбе сына своего да в лицо Сашке! Вот тогда и мы все тебя с небушка увидим и возрадуемся вместе с тобой!
Светланка вынула из растрепавшейся косы, заплетенной в узел, шпильки, удерживая их румяными губами, накрутила волосы в блестящий жгут и быстро быстро заколола, ловко вынимая шпильки изо рта. Пригладила прическу. Пробор получился ровный, прямой. И сама Света вновь, как и всегда, сделалась уравновешенной и спокойной.
Поправив аккуратное платье на мягкой округлости живота, взяла из кулька конфету, зашуршала фантиком и с укоризной сказала Тимофеевне:
- Бабушка, так чего ты чайник-то не кипятишь? Втыкай в розетку, доставай сахар… Итак засиделась. Сашка с работы придет, а у меня конь не валялся.
Тимофеевна налила в чайник («Ладога» - последний писк технической моды) воды, воткнула шнур в розетку, вытянула с полки пузатую сахарницу.
- А у тебя попа не слипнется?
Светлана махнула рукой:
- Не слипнется. Я беременная. Мне за двоих питаться нужно.
(Анна Лебедева)