- Ты же мне сама всю жизнь долдонила, бабушка! Мол, нельзя под мужика стелиться! Нельзя свою жизнь ему под ноги кидать! Мужики, народ простой, как кони! Если им угождать, разлениваются, жиреют и кусают хозяина! Им спуску давать нельзя! Не запряжешь его – он тебя запряжет! Да так запряжет, что и света белого не взвидишь! Завоешь, заплачешь, а повезешь своего мужика, как миленькая. Да еще и плетью по бокам получишь! Не говорила разве? Не говорила, что любить мужа не стоит? А вот это – не верь мужу к…., не показывай ж… всю!
Светка сдулась наконец. Отродясь бабке концертов не закатывала, а тут нашло на нее. Никак, темперамент батюшкин прорезался.
- Вот, бабуля. Наворотила я дел. Саша хороший. Добрый. Лучше и не надо. Муж – лучше не отыщешь. А мне тошно с ним. Тошно.
Обычно опрятная, собранная, Светлана нынче выглядела распустехой. Росомахой. Черные волосы выбились из узла. Босоножки в пыли, на платьице-халате, ставшем несколько маловатым из-за беременного живота, расстегнулись две пуговицы. Бежала что ли?
Тимофеевна молчала. Невозмутимо зашуршала конфетным фантиком. Конфета дорогая, шоколадная, с орехами. Тимофеевне такие не по карману, пенсия – не разбежишься. На пенсию свою она только подушечки с повидлом может купить, и то по праздникам. А сегодня Светланка с утра заявилась, вся зареванная, вся убитая, приволокла гостинцы, пачку чая индийского, палку колбасы, которую с разбегу зубом не возьмешь, да килограмм конфет шоколадных, дефицитных, небось, из-под прилавка у Верки добыла по большому блату, а скорее, Сашка добывал, он умел это делать – добывать все, что для хозяйства надобно.
- Все из шкафика смела?
Светланка расточительностью не отличалась. Конечно, Тимофеевну свою она и после замужества не забывала, хоть и далеко забралась, на самый край села, но навещала бабку, помогала, чем могла.
Село, где жила Тимофеевна, не так уж, чтобы большое, в ширину – полкилометра, но зато в длину растянулось на четыре версты, и все вдоль реки ползет, сопровождает, провожает, плавно переходя в другое село, которое продолжается третьим, и так до самого районного центра, что раскинулся на берегу Волхова. Так себе городишко, но Ленинград недалече, а значит, со снабжением дела идут получше, да и жизнь приличнее. Светланка вон сколько раз в Ленинград ездила, сколько видывала – Тимофеевне в жизнь столько не увидеть. А с другого конца реки стоит Новгород, вот там Тимофеевна была, и не раз, и муж покойный из новгородских, и свекровка, царство ей небесное, оттуда родом, та еще ведьма была, Господи, прости!
Дом у Тимофеевны справный, двор большой, и скотина в хлеву водится, пока силы есть. Тимофеевна собой крепкая, здоровенная – на ней огород пахать можно (так в войну на Тимофеевне и пахали бабы), правда, в последнее время голова пухнет, не переработаешься – замертво свалиться можно. Светланка возила бабку в поликлинику (к местному фельдшеру Тимофеевна не ходит из принципа), так пришлось и полежать в больнице, как дуре какой.
И зачем эти больницы? Да там еще больше заболеть можно. Лежи, знай, на кровати, ничего не делай. Даже обед варить не надо, и полы нянька моет. Тимофеевна измаялась вся, поругалась с Павлом Сергеичем (дура старая), лечащим врачом, и, не долежав до положенного срока, в один день собрала свои манатки и уселась ждать внизу, где больные с родственниками встречаются, Светланку дожидаться. А то пальто (цигеечка, сносу нет) вахтерша не давала, будто ее пальтуха, будто сама лично купила!
В общем, выписали Тимофеевне таблетки и отпустили домой. Таблетки хорошие, помогают, голова работать не мешает. Да и Светланка – помощницей была, хоть и дохлая. Не в коня корм, как говорится, вроде время сытное, хлеб в свободном доступе, всякий разный, выбирай, хоть белый, хоть черный, хоть ситный, а народ тощий, лядащий, нескладный, и над справными бабами посмеивается и говорит: ожирение. Тьфу на них, начитались всякой ерунды, насмотрелись кин заграничных и сами не знают, чё им надо!
Светланка – единственная внучка, дитя любви единственной дочери Владлены. Владлена покоится на погосте рядышком со своим Жоркой, цыганом. Ничего после себя не оставили, одну Светланку. Так что, воспитывала внучку сама Тимофеевна, у нее сил хватило бы и на большее, она бы и троих воспитала, да не срослось. Из четверых деток, роженых от Павлуши, только Владка и осталась, да и то не задержалась на грешной земле.
А уж какие деточки были, ах какие, кровь с молоком! Павлик-то, сам-то, городской рожак, не больно сильный, да тушистый, из приличной семьи. Свекровка учительствовала, всю жизнь затянутая и прямая. Всю жизнь верила в победу мировой революции, в силу трудового народа и товарища Сталина! Павлика воспитала в строгости и морали. Надеялась, что из Павлика вырастет настоящий коммунист и борец за свободу народов.
А Павлик наткнулся на Тимофеевну, а тогда, на деревенскую девку Нюрку, дочку Тимофея Рязанова, статную, широкую, румяную, нарядную, и пропал. Приехал Павел в их село строить молодую коммуну, зажигательно рассказывал на собрании, как будет хорошо жить в коммуне, какое светлое время скоро настанет, как лошади скоро совсем не нужны станут, потому что все за них, и пахать, и боронить, и грузы возить, будут машины да трактора!
А Тимофей еще хмыкал в бороду – не верил. А вот Нюра поверила. Наверное потому, что Павел, когда речь свою пламенную вел, только на Нюру и смотрел. Да и как не смотреть – Нюра всех на голову выше была. Её со всех краёв далеко видать.
- Ишь, пристрелялся, - едко заметил тогда, после собрания, батька. И запер Нюрку в погребе. Блюл Нюркину честь. Дальновидный был, сразу смекнул, что городской товарищ на дочь запал, и если меры не принять, «закомиссарит» девку без свадьбы. И все тогда, пропала девка. А так, если по-людски, так и свадьбу можно будет сыграть, и с городскими породниться, плохо, что ли?
Терпелки не хватит ежели, так и голову Нюрке не задурит, обратно в город укатит. Так и ляд с ним, пущай катит, в деревне для дочери и без него справные ребята найдутся, из работящих, крепких семей, на Нюшку местный холостяжник довно слюни пускает. Нюрка на весь уезд – первая красавица и работница!
Через три дня Павел явился к Тимофею Рязанову со сватами, как положено. Хоть и городской, а потрафил родителям. Нюру вызвали на смотрины. Нюра повернулась перед Павликом, так и этак повернулась. На Павлика украдкой смотрела (тятя строгий, может и вожжами огреть, если дочерь вольно голову вскинет перед посторонними). А Павлик вдруг из-за стола выскочил, рядом с Нюрой встал, за руку взял её и поцеловал прямо эту руку.
- Анна Тимофеевна, согласны ли вы за меня замуж идти?
А Нюра и сказать не знает как. Вот только запомнила этот поцелуй на всю жизнь. А еще запомнила, что в первый раз она глаза свои подняла на жениха, а не опустила, как с другими парнями. Выше Нюры был Павлик. Голова его в потолок упиралась, а потолки в батюшкиной горнице не низенькие были, под здоровых мужиков ставились.
Ну, Мария Дмитриевна (и так требовалось обращаться к свекрови всегда, никаких мам) не очень-то снохой довольна была. Павлик уж очень обидел матушку своим выбором, ей другая девица мерещилась, из городских. А сын так ей хорошо все объяснил, что пришлось смириться и принять Нюру (Анну, как всю жизнь свекровка ее называла). Как же, любовь. А у Павла характер норовистый, прямой, коммунистический. Даже мать не могла родного сына переспорить.
В город Паша жену так и не увез. В деревне оставил. Сам первое время в Новгороде жил. Учился. Образование получал, чтобы образованным в деревню вернуться, строить эту самую коммуну свою хваленую.
Ох, как батя ревновал! Ох, уж как он лютовал из-за коммуны, слюной брызгал. Не верил: как это народ свое собственное с соседом объединит. Чё это такое, коровы общие, лошади общие, горшки и те – общие. Может, и бабы станут общими? Ах, содом, ну и содом! Точно, конец временам настал, все! Слуги Антихристовы в мир вышли, царя убили, Бога из церквей выгнали, коммуны устраивают! И такому-то бесу он, Тимофей, собственную дочь отдал, отметил лик её Каиновой печатью!
Очнулся. Будто в первый раз про коммуну услышал…
А Нюра помалкивала. Дело сделано. Расписались уже. Отец орет, что всякое «расписанье» не считается, в церкви их не венчали.
- Дак что же ты, тятя, меня домой не увел? Венца не было, в Бога муж не верит. Чё же не увел за руку, до греха допустил? На городские богатства понадеялся? На Павликов портфель? Ох, и жаден ты, тятя!
Тимофей было вожжами на дочь замахнулся, да не смог: Нюра в полной силе была, отцовскую руку своей ручищей перехватила.
- А ну, не смей! Не тебе замахиваться! У меня для того муж законный имеется. А будешь дурить, так скажу ему, и он тебе бороду оторвет!
Тимофей тогда и понял – большая сила в Нюре есть. Глядишь, и обломает зятя, под общую дудку плясать заставит. А когда родичи – начальники, да под дудку пляшут, так это счастье! Отступил.
Павлик образование закончил и приехал в деревню на постоянное житье. Поселился в доме тестя. И тогда все поняли: ни под какие дудки этот гражданин плясать не будет, даже любимая жёнка ему не указ.
Крут, крут был супруг у Нюры. Подмял под себя все село – все подписались на вступление в коммуну. И работали все на разрыв, а не как-нибудь. А с родного двора Павел первый скотину на общий двор увел. Федора, мать Нюры, удар схватила, замертво пала. Тимофей за день поседел. Нюрины браты за вилы взялись, с них станется!
Павел не испугался, гнул свою линию, был суров и беспощаден. Истинный борец революции. Воспитала матушка сыночка на головы Рязановых. И с такой же непреклонностью объявил новой родне:
- Будем жить не как ваши кулацкие чувства велят, а как молодая советская республика прикажет. А вас, Тимофей Степанович, я особо предупреждаю: если вы и дальше свою линию будете гнуть и Анну подбивать, то упеку я тебя в места далекие и суровые, как гнусного и подлого кулака, не пожалею!
Вот какого змея пригрели Рязановы. Тимофей за голову хватился, да поздно – сам виноват. Правда, потом многое понял: зять спас всю семью. В тридцатых выкосили уполномоченные из района половину колхоза. Всех крепких мужиков упекли в лагеря, даже середняков прочесали. А Рязановых не тронули. Как же, они первые в коммуну вошли, а потом и в колхоз вступили, не пикнули. Какой с них спрос?