– А вы проходите, проходите, у нас как раз мама дома.
Галина Михайловна стояла у плиты и держала в руке половник. В кастрюле лениво булькала капуста, на сковородке доходили котлеты, в прихожей шуршали чужие пакеты, чьи-то каблуки цокали по старому паркету. Она сперва решила, что Павел привёл кого-то из своих знакомых по работе. У него вечно то мастер, то курьер, то товарищ, которому надо срочно что-нибудь посмотреть, измерить или забрать.
Но в прихожей послышался женский голос, слишком бодрый для обычного визита.
– Светлая квартира. Потолки хорошие. Дом, конечно, не новый, но район у вас удачный.
Галина Михайловна выключила газ и вышла из кухни.
У двери стояла незнакомая женщина в бежевом пальто и с папкой под мышкой. Аккуратная, улыбчивая, с быстрыми глазами. Рядом топталась Марина, невестка. На ней был светлый пуховик, узкие сапоги и выражение лица человека, который давно всё решил, но теперь изображает, что спрашивает.
Павел снимал куртку и старался не смотреть матери в глаза.
– Паша, что происходит?
– Мам, спокойно, – сказал он. – Просто человек посмотрит квартиру. Никто тебя прямо сейчас никуда не выселяет.
Незнакомая женщина сделала вежливое лицо.
– Я специалист по недвижимости. Меня Ирина зовут. Мы пока просто оцениваем возможности.
– Чьи возможности? – спросила Галина Михайловна.
Марина быстро улыбнулась.
– Галина Михайловна, ну мы же разговаривали. Квартира большая, вам одной тяжело. Коммуналка, уборка, старые трубы, окна эти ваши деревянные. А если всё разумно организовать, всем будет удобнее.
– Мы не разговаривали. Ты мне за чаем сказала, что старые окна надо менять. Я сказала, что весной подумаю.
– Ну вот мы и думаем шире, – вмешался Павел. – Мам, ты же всё равно одна живёшь. Зачем тебе две комнаты?
Фраза упала на кухонный запах котлет, на коврик у двери, на старую полку с ключами, на тапочки, которые Галина Михайловна носила уже третий год. Она не была громкой, эта фраза. Не была злой даже. Павел сказал её устало, как очевидность. Будто речь шла не о её квартире, не о её жизни, а о лишней табуретке, которая мешает пройти.
Галина Михайловна вдруг почувствовала, что половник всё ещё у неё в руке. Странно, как человек в такие минуты цепляется за мелочи. Можно бы поставить его в раковину, но она держала. С половником как-то спокойнее. Всё-таки вещь знакомая, домашняя, не предаёт.
– Паша, ты привёл чужого человека смотреть мою квартиру, не предупредив меня?
– Мам, я хотел вечером поговорить, но у Ирины окно было только сейчас.
– У Ирины окно, – повторила она. – А у меня, значит, двери настежь.
Ирина кашлянула и сделала вид, что рассматривает потолок.
– Я могу зайти в другой день.
– Зайдёте, когда вас пригласят, – сказала Галина Михайловна.
Марина поджала губы.
– Ну начинается. Мы же не враги вам.
– А кто?
– Семья.
– Семья сначала звонит. Потом приходит. А не приводит оценивать, как будто я уже мешок картошки у двери.
Павел тяжело вздохнул. В детстве он так вздыхал, когда ему говорили выключать телевизор и садиться за математику. Только тогда ему было десять, а теперь сорок почти, живот под рубашкой, дорогие часы и привычка говорить с матерью так, будто она немного отстала от жизни.
– Мам, давай без сцены.
– У меня котлеты горят. Вот это сцена.
Она развернулась и ушла на кухню. Котлеты и правда начали приставать. Она сняла сковородку с огня, поставила на подставку, а руки у самой дрожали так, что крышка звякнула о край плиты.
Из прихожей донеслось приглушённое:
– Мы тогда позже созвонимся.
Дверь закрылась. Потом Павел вошёл на кухню. Марина осталась в коридоре, видно было по её тени на стене.
– Мам, ну ты чего? Мы хотим как лучше.
– Для кого?
– Для всех.
– Для меня что лучше?
– Тебе купить однокомнатную. Нормальную, с ремонтом. Без этих старых шкафов, без пыли. Остаток денег нам с Мариной на первый взнос. Мы бы наконец взяли своё жильё, а не мотались по съёмным. Ты же сама говоришь, что семье надо помогать.
Галина Михайловна смотрела на сына и пыталась найти в его лице того мальчика, который в пять лет таскал в карманах каштаны и говорил, что подарит ей дворец. Он и теперь вроде был её Паша. Те же глаза, та же складка у переносицы, когда сердится. Но слова у него были чужие, будто их кто-то заранее написал и велел выучить.
– А если я не хочу однокомнатную?
– Мам, ну не капризничай. В твоём возрасте надо думать практично.
– В моём возрасте мне можно уже хоть раз подумать о себе.
Марина не выдержала, зашла на кухню.
– Никто вас не обижает. Просто правда в том, что вы занимаете большую площадь одна. А мы с ребёнком скоро будем ютиться неизвестно где.
Галина Михайловна перевела взгляд на невестку.
– С каким ребёнком?
Марина сразу замолчала. Павел резко посмотрел на жену.
– Мы пока не хотели говорить.
Галина Михайловна села на стул. Вот оно как. Значит, разговор оказался не просто про окна и трубы. Значит, её уже мысленно переселили, деньги разложили, комнаты поделили, а ей оставили роль радостной бабушки, которая должна всё отдать, потому что в семье скоро прибавление.
– Хорошая новость, – сказала она тихо. – Только почему от неё так холодно?
Павел подошёл ближе.
– Мам, ну что ты начинаешь? Мы думали, ты обрадуешься. У тебя будет внук или внучка. Мы хотим нормальные условия.
– А я вам мешаю нормальным условиям?
– Да не ты мешаешь. Обстоятельства.
– Удобное слово.
Марина скрестила руки.
– Галина Михайловна, а что нам делать? Мы не просим купить нам дворец. Просто ваша квартира сейчас могла бы помочь всем. Вам всё равно одной много. Вы в той комнате почти не бываете.
Галина Михайловна посмотрела на закрытую дверь большой комнаты. Там стояло пианино. Старое, коричневое, с потемневшими клавишами. Когда-то она преподавала музыку в детской школе. Потом школу объединили с другой, нагрузку сократили, здоровье стало пошаливать, и она ушла. Не громко, не обижаясь. Просто собрала ноты, забрала с работы любимый метроном и пришла домой.
Пианино ей предлагали продать несколько раз. Павел ещё подростком ворчал, что оно занимает половину комнаты. Марина как-то сказала, что сейчас такие вещи только интерьер портят. Галина Михайловна тогда промолчала. У неё вообще был талант молчать так, что люди принимали это за согласие.
– Я бываю в той комнате, – сказала она.
– Мам, ты там пыль вытираешь и старые ноты перекладываешь.
– Это тоже моя жизнь.
Павел устало провёл рукой по волосам.
– Ладно. Мы потом поговорим, когда ты успокоишься.
– Я спокойна.
– Нет. Ты сейчас в обиде.
– А ты сейчас в расчёте.
Он будто хотел ответить резко, но сдержался. Марина взяла его за рукав.
– Пойдём. Пусть мама подумает.
Они ушли, не поев котлет. Галина Михайловна даже не попыталась остановить. Сняла фартук, аккуратно повесила на крючок и прошла в большую комнату.
Пианино стояло у стены, накрытое вышитой дорожкой. На нём выстроились фотографии. Павел в первом классе, Павел на выпускном, Павел с Мариной у загса, Галина Михайловна на фоне моря, куда она съездила один раз с профсоюзной путёвкой и потом десять лет вспоминала, как пахнет горячий камень после дождя. Рядом стоял метроном в деревянном корпусе. Он давно не нужен был никому, кроме неё. Заводишь, и он начинает ходить туда-сюда, строго, ровно. Раз, два, три, четыре. Как будто в мире ещё есть порядок.
Она подняла крышку пианино и нажала одну клавишу. Звук вышел глухой, чуть фальшивый. Инструмент давно просил настройщика. Галина Михайловна всё откладывала. То дорого, то некогда, то зачем, если никто не слушает.
Теперь она провела пальцами по клавишам и вдруг подумала, что Павел прав только в одном. Комната действительно пустовала. Но не потому, что ей была не нужна. А потому, что она сама почему-то решила, будто ей уже поздно наполнять её чем-то своим.
Утром она проснулась рано. Всю ночь ей снилась какая-то суета. Чужие люди ходили по квартире, снимали занавески, открывали шкафы, стучали по стенам. Она пыталась сказать, что здесь живёт, но у неё не получалось. Голос не выходил.
На кухне она поставила чайник и достала старую записную книжку. В ней были телефоны. Некоторые уже не отвечали, некоторые она боялась набрать. На странице с буквой «Р» нашла номер Розы Самойловны, бывшей коллеги по музыкальной школе. Они созванивались редко, но тепло, как люди, которые вместе много лет ругали расписание, холодные классы и родителей, уверенных, что ребёнок за два месяца станет великим музыкантом.
– Роза, здравствуй. Это Галя.
– Галя? Ты ли это? Я уж думала, тебя инопланетяне забрали. Как ты?
– Живая, вредная, – сказала Галина Михайловна и сразу испугалась слова. – В смысле, держусь. Слушай, ты настройщика хорошего не знаешь?
– Для пианино?
– Для него.
– А ты что, играть решила?
Галина Михайловна посмотрела в сторону большой комнаты.
– Решила вспомнить, что умею.
Роза Самойловна замолчала на секунду, а потом сказала:
– Вот это разговор. Сейчас дам телефон.
Настройщик пришёл через два дня. Мужчина с седой бородкой, в мягком свитере, с чемоданчиком инструментов. Звали его Константин Леонидович. Он снял крышку, заглянул внутрь пианино и хмыкнул.
– Запущено, но не безнадёжно.
– Это вы про инструмент?
– Пока да.
Галина Михайловна впервые за последние дни засмеялась. Константин Леонидович работал долго. Постукивал, слушал, подтягивал, снова слушал. Пианино сначала сопротивлялось, кашляло фальшивыми нотами, потом постепенно начинало звучать. Не идеально, нет. У старых вещей голос не становится молодым. Зато в нём появляется глубина.
– Играть будете? – спросил настройщик, собирая инструменты.
– Попробую.
– И правильно. Инструмент без рук грустит.
После его ухода Галина Михайловна села за пианино и открыла старый сборник. Простые пьесы для начинающих. Пальцы сначала не слушались. Левая рука запаздывала, правая спотыкалась. Метроном щёлкал рядом, как строгая соседка. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре.
Через полчаса в дверь позвонили.
На пороге стояла соседка с третьего этажа, Ксения. Молодая женщина с уставшими глазами и мальчиком лет восьми. Мальчик прятался за её курткой и держал в руках потрёпанный пенал.
– Галина Михайловна, простите, вы играли?
– Мешала?
– Нет, что вы. Просто Славик услышал и прилип к двери. Он у меня давно просит на музыку, но мы пока не можем. Я подумала, может, вы знаете, где недорого занимаются?
Мальчик выглянул из-за куртки.
– Я могу сам научиться, – сказал он серьёзно. – Только мне надо показать, где у пианино начало.
Галина Михайловна посмотрела на него и вдруг почувствовала, как в комнате стало не так пусто.
– Начало у пианино там же, где у человека. С желания, – сказала она. – Заходите на чай. Посмотрим, что у тебя за руки.
Славик сел за инструмент осторожно, будто за руль настоящей машины. Нажал клавишу. Потом ещё одну. Лицо у него стало такое сосредоточенное, что Галина Михайловна вспомнила своих первых учеников. Все они приходили одинаково. Кто-то боялся, кто-то важничал, кто-то ковырял носом клавиши почти в прямом смысле. А потом у каждого вдруг случался момент, когда звук переставал быть просто звуком и становился его собственным открытием.
– Пальцы не ломай, – сказала она. – Они тебе ещё пригодятся. Вот так поставь. Мягче.
Ксения сидела на краю стула и всё время извинялась. За то, что зашли без предупреждения. За то, что Славик шумный. За то, что денег сейчас немного. Галина Михайловна слушала и думала, сколько же людей живут с постоянным чувством, что они всем мешают.
– Приходите по вторникам, – сказала она наконец. – Пока без разговоров про деньги. Если пойдёт дело, потом решим.
– Но я не могу бесплатно.
– А я не могу сидеть в пустой комнате. Значит, мы друг другу помогаем.
Ксения смутилась. Славик тем временем снова нажал клавишу и спросил:
– А можно я буду учить такую музыку, чтобы бабушка плакала, но хорошо?
– Можно, – ответила Галина Михайловна. – Только сначала гаммы. Все хотят сразу, чтобы плакали, а гаммы никто не хочет.
Через неделю у неё уже было двое учеников. Славик привёл одноклассницу Полю, а та привела младшую сестру, которая пока больше смотрела на педали, чем занималась. Потом Роза Самойловна позвонила и спросила, не возьмёт ли Галина Михайловна одну девочку, которой нужна мягкая рука, а не крик. Потом соседка Нина принесла старую табуретку для ожидающих родителей. Большая комната стала меняться.
Галина Михайловна сняла с полки лишние сувениры, сложила в коробку старые журналы, вытерла ноты, повесила над пианино маленькую лампу. На подоконник поставила герань. Не для красоты даже, а чтобы было кому цвести. Метроном занял своё место на крышке инструмента. Он снова работал каждый день.
Павел звонил через раз. Сначала осторожно, потом раздражённее.
– Мам, ты подумала?
– Думаю.
– О чём там думать месяц?
– О жизни.
– Мы время теряем.
– Так не теряйте.
– Мам, не издевайся. Марина нервничает.
– Ей нельзя нервничать.
– Вот именно.
Каждый разговор заканчивался одинаково. Павел убеждал, что всё разумно. Галина Михайловна говорила, что ей надо время. Марина однажды взяла трубку сама.
– Галина Михайловна, вы же взрослый человек. Неужели вам хочется, чтобы мы с Павлом всю жизнь по углам?
– Нет, Марина. Мне хочется, чтобы вы перестали считать мои стены своими углами.
После этой фразы Марина бросила трубку.
Галина Михайловна не чувствовала себя победительницей. Победители, наверное, ходят ровно и улыбаются. А она после каждого разговора садилась на кухне и долго смотрела в окно. Ей было больно. Как ни крути, а это сын. Не сосед, не чужой человек. Тот самый, которому она в детстве грела ботинки на батарее, чтобы утром ноги не мёрзли. Тот, кому уступала последнюю котлету и врала, что сама не хочет. Тот, ради кого когда-то брала дополнительные часы и приходила домой такая уставшая, что засыпала, не сняв очки.
И всё равно любовь к сыну не должна была превращать её в бесплатный склад возможностей.
Однажды Павел пришёл без предупреждения. В руках у него был пакет с мандаринами. Видимо, решил начать мягче.
В большой комнате как раз сидела Поля. Маленькая, худенькая, с косой почти до пояса. Она старательно играла простую пьесу и всё время высовывала язык от напряжения. Галина Михайловна сидела рядом.
– Не дави. Клавиша не виновата, что ты торопишься.
Павел остановился в дверях.
– У тебя гости?
– У меня занятие.
– Какое занятие?
Поля испуганно посмотрела на него.
– Музыка у меня, – сказала Галина Михайловна. – Паша, подожди на кухне.
Он ушёл, но так шумно поставил пакет на стол, что мандарины выкатились. Когда Поля закончила и убежала к маме, Павел вернулся в комнату.
– Ты что, уроки даёшь?
– Да.
– Мам, тебе это зачем?
– Затем, что я умею.
– Ты же понимаешь, что если мы будем продавать квартиру, всё это придётся прекратить.
– Мы не будем продавать квартиру.
Он замер.
– То есть как?
– Вот так. Я решила. Квартира остаётся. Я здесь живу, работаю и, представь себе, помещаюсь. Одна в двух комнатах. Даже слишком хорошо помещаюсь.
Павел покраснел.
– Мам, ты серьёзно? Ты из-за чужих детей отказываешься помочь родному сыну?
– Я не из-за чужих детей. Я из-за себя.
– Вот это да.
Он засмеялся коротко и неприятно.
– Значит, какие-то соседские ребята важнее нас?
– Не путай. Они ничего у меня не отнимают.
– А мы, значит, отнимаем?
– Ты пришёл не спросить, как я живу. Ты пришёл узнать, когда я освобожу тебе деньги.
Он хотел возразить, но не смог сразу. Взгляд его упал на пианино, на ноты, на метроном.
– Мам, это всё несерьёзно. Ты поиграешь пару месяцев и бросишь.
Галина Михайловна подошла к инструменту, положила руку на крышку.
– Может быть. А может, нет. Но даже если брошу, это будет моё решение. Не твоё.
Павел прошёлся по комнате. На лице у него было раздражение и растерянность. Он явно ожидал слёз, обвинений, длинных разговоров про материнскую жертву. С ними он бы справился. А вот с тем, что мать спокойно сказала «нет», оказалось сложнее.
– Марина этого не поймёт.
– Марина многое не понимает. Но она молодая, у неё есть время научиться.
– Не говори о ней так.
– А ты не говори обо мне так, будто я уже почти мебель.
Он резко повернулся.
– Я никогда так не говорил.
– Говорил. Только другими словами.
Павел ушёл хлопнув дверью. Мандарины остались на кухне. Галина Михайловна собрала их в вазу, один очистила и съела. Кислый оказался. Она даже усмехнулась. Мягкий заход у сына тоже вышел кисловатый.
После этого они не разговаривали почти три недели. Галина Михайловна ловила себя на том, что ждёт звонка. Потом сердилась на себя и садилась за пианино. Ученики приходили, уходили, оставляли на стуле сменку, забывали карандаши, путали ноты, радовались маленьким успехам. Комната жила всё громче.
Однажды Ксения принесла ей старую деревянную табличку.
– У меня брат выжигал по дереву. Сделал вам.
На табличке неровными буквами было написано «Музыкальные занятия». Ни имени, ни красивых завитков. Простая доска, тёплая, пахнущая лаком.
– Можно на дверь повесить, если хотите, – сказала Ксения. – Чтобы люди не путались.
Галина Михайловна провела пальцами по буквам.
– Хорошая.
– Простенькая.
– Простые вещи лучше держатся.
Она повесила табличку не снаружи, а внутри, над дверью большой комнаты. Потому что не хотела превращать квартиру в учреждение. Это всё ещё был её дом. Просто теперь в нём было место не только тишине.
Марина пришла к ней ближе к весне. Одна. Без Павла. Живот у неё уже был заметный, лицо усталое, губы без помады. В руках она держала папку с какими-то бумагами, но в прихожей сразу прижала её к груди, будто стыдилась.
– Можно?
– Проходи.
Они сели на кухне. Галина Михайловна поставила чай. Марина долго молчала, потом сказала:
– Павел злится.
– Знаю.
– Мы правда надеялись.
– Я тоже на многое надеялась.
Марина посмотрела на неё. Впервые не сверху вниз, не с той деловой жалостью, а просто по-человечески.
– Я, наверное, была грубая.
– Была.
– Мне страшно, – неожиданно сказала Марина. – Всё дорого. Съёмная квартира маленькая. Павел нервничает. Я тоже. Я увидела вашу квартиру и подумала... ну вот же решение. Стоит, пустует. А потом уже как будто не могла остановиться.
Галина Михайловна налила чай.
– Она не пустовала, Марина. В ней я жила.
Марина опустила глаза.
– Я понимаю.
– Пока не очень. Но уже лучше.
Из большой комнаты донёсся стук метронома. Раз, два, три, четыре. Галина Михайловна забыла его выключить.
– У вас кто-то занимается? – спросила Марина.
– Через полчаса придёт Славик.
– Это мальчик?
– Мальчик.
– Вы прямо ожили с этими уроками.
Галина Михайловна улыбнулась.
– Неприлично, да? В моём возрасте и вдруг ожила.
Марина смутилась.
– Я не это хотела сказать.
– Знаю.
Они сидели молча. И это молчание было уже не враждебным. Просто две женщины, каждая уставшая от своего. Одна боялась будущего. Другая боялась, что её вычеркнут из настоящего.
– Я не буду вас больше уговаривать, – сказала Марина. – И Павлу скажу.
– Скажи. Только он не сразу услышит.
– Он упрямый.
– Весь в мать, к сожалению.
Марина неожиданно улыбнулась.
– Можно мне посмотреть комнату?
Галина Михайловна провела её в большую комнату. Марина остановилась у пианино, посмотрела на ноты, на герань, на табличку над дверью.
– Здесь красиво.
– Здесь не модно.
– Не всё красивое модное.
Галина Михайловна внимательно посмотрела на невестку. Вот и у Марины, оказывается, мысли бывают свои, не только квартирные.
В это время пришёл Славик. Он ворвался в прихожую, как ветер в форточку.
– Галина Михайловна, я выучил! Только мама сказала, что если я опять буду играть на столе, она мне пальцы отдельно поставит в угол.
– Пальцы отдельно не ставятся, – строго сказала Галина Михайловна. – Они в комплекте с головой должны работать.
Славик заметил Марину и притих.
– Здравствуйте.
– Здравствуй, – сказала Марина.
Славик сел за пианино и сыграл. С ошибками, с остановками, но сыграл. Галина Михайловна слушала, мягко считала вслух, поправляла ритм. Марина стояла у двери и смотрела. Когда мальчик закончил, она тихо похлопала.
– Вот видите, – сказал Славик важно. – Уже почти музыка.
– Уже музыка, – ответила Марина.
После этого что-то сдвинулось. Не сразу. Павел ещё долго ходил обиженный. Потом начал звонить матери по делу, потом без дела. Сначала сухо. Потом мягче. Как-то спросил, не тяжело ли ей с учениками. Она ответила, что тяжелее всего было без них. Он промолчал.
Когда родилась внучка, Галина Михайловна поехала к ним с маленьким подарком. Не с деньгами, не с обещанием решить их жилищный вопрос, а с детским пледом, который сама связала жёлтой ниткой. Марина приняла его осторожно, прижала к щеке.
– Мягкий.
– Для ребёнка жёсткое не вяжут.
Павел стоял рядом, неловкий, усталый, счастливый и виноватый. Всё сразу. Подошёл, обнял мать. Не быстро, не через плечо, а по-настоящему.
– Мам, прости меня.
Она постояла в его объятиях и почувствовала, что не хочет устраивать большой разговор. Некоторые извинения, если их сразу начать разбирать, могут опять порваться по шву.
– Будешь прощён частями, – сказала она. – За хорошее поведение.
Он тихо рассмеялся.
– Договорились.
Квартира Павла и Марины по-прежнему была съёмной и тесной. Проблемы никуда не делись. Но теперь они хотя бы перестали выглядеть как повод вынуть мать из её собственной жизни. Павел стал приезжать помогать. То полку повесит, то кран подтянет, то принесёт тяжёлые пакеты. Иногда попадал на занятия и сидел на кухне, слушая, как за стеной кто-то сбивается, начинает заново и вдруг попадает в нужную ноту.
Однажды он привёз домой маленькую племянницу Марины, чтобы Галина Михайловна «просто посмотрела, есть ли слух». Девочка оказалась бойкая, с двумя хвостиками и громким голосом.
– Я хочу играть самое красивое.
– Самое красивое начинается с самого скучного, – сказала Галина Михайловна. – Садись.
Павел стоял в дверях и улыбался.
– Мам, у тебя тут уже очередь.
– Не преувеличивай.
– Нет, правда. Тебе надо расписание на дверь повесить.
Галина Михайловна посмотрела на деревянную табличку над дверью. Потом на сына.
– Повешу. Только не расписание.
Через неделю она достала маленькую латунную рамку, которую когда-то купила на рынке и всё не знала, куда пристроить. Вырезала плотный лист бумаги, аккуратно написала:
«В этой комнате не пусто. Здесь звучит музыка».
Повесила рамку рядом с пианино, чуть выше метронома. Буквы получились не идеально ровными, зато её рукой. Вечером, когда последний ученик ушёл, Галина Михайловна завела метроном. Он начал ходить туда-сюда. Раз, два, три, четыре. Она села за пианино и сыграла старую пьесу, которую когда-то играла на выпускном вечере в музыкальном училище.
Пальцы ошибались, но не сдавались. За стеной кто-то включил воду, сверху двигали стул, в подъезде хлопнула дверь. Обычная жизнь шумела вокруг. А в её большой комнате звучала музыка. Не для продажи квартиры, не для красивых разговоров о пользе, не в доказательство сыну. Просто потому что она могла. Потому что была жива в своей жизни, в своих стенах, за своим инструментом.
Павел заехал как раз в этот момент. Открыл дверь своим ключом, остановился в прихожей и не стал звать. Дослушал до конца. Потом прошёл в комнату и положил на пианино небольшой пакет.
– Что это?
– Мандарины. Сладкие на этот раз. Я проверил.
Галина Михайловна усмехнулась.
– Растёшь.
Он посмотрел на рамку у пианино, прочитал, потом кивнул.
– Хорошо написала.
– Чтобы больше никто не путал свободную комнату с лишней.
Павел опустил глаза.
– Я понял, мам.
И в этот раз она ему поверила. Не полностью, не слепо, как раньше. А по-взрослому, с осторожностью, но без прежней горечи. Он сел рядом на стул, очистил мандарин и разделил на дольки. Одну протянул ей. Она взяла.
Метроном продолжал щёлкать. Раз, два, три, четыре. Ровно, упрямо, спокойно. Галина Михайловна подумала, что у каждого человека должен быть свой внутренний метроном. Чтобы, когда близкие начинают сбивать тебя с ритма, ты всё равно мог услышать себя.
А вы как считаете, имеет ли взрослый ребёнок право решать, сколько места нужно его матери для жизни, только потому что она живёт одна?
Читайте также другие рассказы: