Телефон зазвонил в два часа ночи.
Лидия Петровна не спала. Она лежала на спине и смотрела в потолок, считая трещины. Их было семь. Она знала их наизусть, как знают лица: вот эта, у карниза, расходится надвое, будто вилка; вот тонкая, в волосок, у самого окна; а длинная доходит до люстры и там обрывается. Ночью трещин было не видно. Но она знала, где каждая, и считала их в темноте, и это занимало ум, пока за окном было темно.
Так было каждую ночь уже четырнадцать месяцев. С той зимы, когда не стало Аркадия.
В квартире поселилась тишина. Раньше она засыпала под его дыхание, ровное, чуть с присвистом, и это был самый приятный звук на свете. Теперь по ночам не скрипела даже половица у порога, та, что всегда выдавала его, когда он крался на кухню. Лидия Петровна научилась оставлять на ночь радио. Тихо, на самой малой громкости, так, чтобы слов было не разобрать. Просто чтобы в доме звучали чьи-то голоса.
На кухне в шкафу стояли две чашки. Свою она брала каждое утро. Вторую, его, белую, она перевернула вверх дном ещё той зимой и больше не трогала.
Телефон лежал на тумбочке, рядом с очками и стаканом воды. Номер высветился незнакомый, длинный, с кодом чужого города. Лидия Петровна села слишком резко, нашарила очки. В такой час чужой номер бывает только к беде. «Оксана? Что-то с Оксаной?» Она нажала приём.
— Алло?
Тишина. Потом дыхание. Осторожное, как у человека, который не знает, правильно ли он делает.
— Это Маша? — голос мужской, немолодой.
— Нет. Вы ошиблись номером.
Она уже отводила трубку от уха, палец лёг на красный кружок отбоя. Но он успел:
— Подождите. Пожалуйста.
Что-то в этом «пожалуйста» её остановило. Не слово. То, как он его сказал. Так просят люди, которым больше некого попросить.
— Я слушаю, — сказала она.
Он молчал ещё секунду.
— Я просто хотел услышать чей-нибудь голос, — сказал он наконец. — Живой голос. Простите меня. Глупость какая.
Лидия Петровна не положила трубку. Сама не знала, почему.
— Поздно вы Машу ищете, — сказала она. — Третий час.
— Я и не Машу искал, по правде. У меня внучка Маша, в Перми. Я ей номер в тетрадку записал, карандашом. Цифру, видно, не ту поставил. Глаза уже не те.
— А позвонить решили в два ночи.
— Днём она на работе. А вечером я телевизор смотрю, привык. Только сегодня не смотрелось.
Они говорили. Сначала о пустяках. О том, что в Перми, верно, уже подморозило, а у них всё дожди. О том, что таблетки от давления опять подорожали. О том, как трудно стало читать мелкий шрифт на упаковках. Обычный разговор двух немолодых людей, каких сотни в очереди в поликлинике.
Лидия Петровна сама не заметила, как встала, дошла до кухни, поставила чайник. Кнопка щёлкнула, вода загудела. Свободной рукой она теребила кисточку на пояске халата, наматывала нитку на палец и отпускала. Чайник вскипел, щёлкнул и выключился. Она так и не налила.
— Дети есть у вас? — спросил он.
— Дочь. В Самаре. Звонит по воскресеньям.
— Это хорошо.
— Хорошо, — согласилась она.
По воскресеньям Оксана звонила в семь, спрашивала, поела ли мать, приняла ли таблетки, и через десять минут прощалась: дела. Лидия Петровна не обижалась, у дочери своя жизнь. Только после этих звонков в квартире отчего-то становилось ещё более одиноко.
Что-то в разговоре сместилось. Он спросил, одна ли она живёт. Она ответила не сразу.
— Одна. Муж ушёл. В позапрошлом... — она поправилась, — в прошлом году. Я всё путаю даты.
— А я думал, это у меня одного время путается, — сказал он. — Жена восемь лет как ушла. Привыкнуть, говорят, можно. Я не привык.
Они помолчали вместе. И это было странное молчание, не неловкое, какое бывает между чужими, а спокойное, какое бывает между своими, когда всё уже сказано и можно просто посидеть рядом.
В какой-то миг Лидия Петровна спохватилась. Третий час ночи, чужой человек, чужой город, а она стоит на кухне в халате и рассказывает ему про Аркадия, про которого и дочери толком не говорит. «Что я делаю», — подумала она. И трубку не положила.
— Вы ещё тут? — спросил он.
— Тут, — сказала она.
Он рассказал, что жена всегда клала ему в карман пальто бумажку с адресом, куда он идёт, потому что он мог задуматься и проехать остановку. Восемь лет он сам кладёт себе такие бумажки. Привычка.
Лидия Петровна рассказала про половицу. Про то, как Аркадий по ночам крался на кухню за огурцом и думал, что она спит. А она не спала, слушала, как скрипит доска у порога, и улыбалась в темноту.
— А теперь не скрипит, — сказала она.
— Что не скрипит?
— Половица. Тихо очень в доме.
Он не стал говорить, что всё пройдёт, что время лечит, что надо держаться. Он молчал и дышал в трубку, тихо, осторожно. И от этого осторожного дыхания ей стало спокойнее, чем от всех слов, какие говорили ей за эти месяцы. Под такое дыхание она когда-то засыпала.
А за окном уже посерело. Лидия Петровна и не заметила когда. Она сидела теперь на полу, спиной к кухонному шкафу, подтянув колени к груди, как девчонка. Так она не сидела лет сорок. Серая полоса света поднималась по стене, дошла до потолка. И там, наверху, проступили её трещины.
— Светает, — сказала она.
— Светает, — повторил он. — Засиделись мы с вами.
— Засиделись.
Ни он, ни она не двигались, чтобы положить трубку.
Они проговорили до рассвета. О пустяках и о главном. Об огурцах, о пермских морозах, о том, как тяжело одному заваривать чай на одного человека. Она так и не узнала, как его зовут. Он не спросил её имени. И почему-то это было не нужно.
Когда совсем рассвело, он сказал:
— Ну, я пойду. Спасибо вам. Извините, что разбудил.
— Вы не разбудили, — сказала она. — Я не спала.
— Тогда спасибо, что не положили трубку.
И всё. Короткие гудки.
Лидия Петровна положила телефон на тумбочку. Постояла. Потом легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. И уснула, как не спала давно: без таблетки, без счёта трещин, сразу.
Проснулась она в полдень. Солнце стояло высоко, и весь потолок был в свете. Она лежала и смотрела вверх. Трещины были на месте, все семь. Но в первый раз за четырнадцать месяцев она их не считала.
Потом она встала, прошла на кухню и раздвинула шторы, которые держала задёрнутыми с зимы. Поставила чайник. Достала из шкафа свою чашку. Помедлила. И вторую, белую, его, повернула донышком вниз, как ставят чашку, из которой собираются пить.
В журнале вызовов остался его номер. Длинный, с кодом чужого города. Лидия Петровна не стала его стирать. И звонить не стала, незачем было звонить. Просто он там был, как бывает в доме чей-то голос по радио, когда совсем тихо.
Другие интересные рассказы: