Каждый вечер в девять над головой у Нины Петровны что-то тащили по полу. Шорх, и глухой удар. Пауза. Потом снова: шорх, удар.
Она знала этот звук наизусть. Знала, что начнётся он, едва закончатся вечерние новости, и протянется минут двадцать, ровно до рекламы. За три года Нина выучила его лучше, чем голоса коллег по регистратуре.
В регистратуре её побаивались. Это она через окошко говорила людям, что талонов нет, что справка не та, что приходите завтра и не задерживайте очередь. Говорила коротко. Людей Нина считывала с одного взгляда и потом мнение меняла редко.
Дома она приглушала телевизор и слушала потолок. Не чтобы понять. Чтобы как следует разозлиться.
«Ни стыда ни совести», — говорила она герани на подоконнике. Герань молчала, она привыкла.
Однажды Нина не выдержала, взяла швабру и постучала черенком в потолок. Три раза, громко. Сверху замерли. А через минуту снова: шорх, удар. Будто и не слышали. Будто назло.
Тогда она поднялась этажом выше и приклеила к двери записку. Вывела печатными буквами, чтоб дошло: УВАЖАЕМЫЕ СОСЕДИ. СОБЛЮДАЙТЕ ТИШИНУ ПОСЛЕ 22:00. Записку никто не снял. И звук никуда не делся.
Кто там живёт, Нина толком не знала. Квартира над ней числилась за каким-то Зотовым, и почтовый ящик у этого Зотова всегда был забит до отказа: квитанции, газеты, реклама пиццы. Лица его она не видела ни разу. И оттого придумывала соседа себе сама. То ей казалось, что наверху двигают мебель из вредности. То что таскают какие-то мешки. То просто живут шумно и нагло, как умеют только люди, которым на других плевать.
А вы часто угадываете, что у соседа за стеной?
Зимой звук пропал.
Заметила Нина не сразу. Вечер, другой. На третий она поймала себя на том, что сидит перед приглушённым телевизором и ждёт. В девять ничего не случилось. В половине десятого тоже.
Тишина была непривычной. В ней стало слышно холодильник, часы в прихожей, как срывается с карниза подтаявшая сосулька. Раньше всё это перекрывал шорх и удар. Теперь не перекрывало ничего.
Прошло две недели. Нина повторяла себе, что рада. Повторяла часто, а по вечерам всё равно косилась на потолок и не могла уснуть в этой пустоте.
В субботу она поднялась наверх. Придумала предлог: будто бы у неё подтекает стояк, и надо проверить, не от соседей ли течёт. Предлог был хлипкий. Но не идти же просто так.
Дверь открыла женщина лет сорока. Уставшая, в мужской рубахе с подвёрнутыми рукавами, с мокрой тряпкой в руке. Из квартиры пахнуло лекарствами и тем кисловатым больничным духом, который ни с чем не спутаешь.
— Вы к кому?
— Я снизу. Нина Петровна. У меня труба вроде...
Нина не договорила. Через плечо женщины она видела прихожую, а в прихожей у стены стояли ходунки. Алюминиевые, с потёртыми резиновыми наконечниками.
— Папа в больнице, — сказала женщина просто. Так, будто ответила не про трубу, а на тот вопрос, который Нина и задать-то не успела. — Слёг две недели как. Я вот прибираюсь.
Нина всё смотрела на ходунки.
— А что с ним?
— Инсульт. Ещё по весне. Левую сторону отняло. — Женщина повела плечом. Ни жалобы в этом не было, ни упрёка. Просто давно знакомый факт. — Врачи сказали, ходить не будет. А он не поверил им.
Она отступила в сторону, впуская Нину, хотя та и не просилась.
В комнате у окна стоял стул. Старый, с подлокотниками, вытертыми до светлого дерева, за которые хватались так часто, что лак сошёл совсем. И от стула к окну тянулась по полу светлая дорожка, протёртая в самом линолеуме. Туда и обратно.
— Каждый вечер вставал, как новости начнутся, — сказала женщина. Голос у неё был ровный, и она всё разглаживала ладонью свою тряпку. — Доходил до окна и назад. Сам. Я первое время придерживала, а потом он запретил. При тебе, говорит, не считается.
Шорх. Удар. Шорх, удар. Нина услышала это вдруг так ясно, словно звук всё ещё шёл сверху. Только теперь она знала, что это было. Не мебель. Не назло. Человек поднимался на ноги и шёл. Каждый вечер. Двадцать минут, до рекламы. Те самые двадцать минут, которые она просиживала внизу, копя злость и придумывая ему лицо.
На холодильнике, под магнитом в виде божьей коровки, висел листок. Печатные буквы. СОБЛЮДАЙТЕ ТИШИНУ ПОСЛЕ 22:00.
Нина отвела глаза.
— Я, пожалуй, пойду, — сказала она. — У меня там... труба.
— Конечно.
Женщина проводила её до порога. И уже вслед, без всякого нажима, добавила:
— Если вернётся, опять начнёт шуметь. Вы простите, если что.
— Пусть начинает, — ответила Нина и сама удивилась, до чего быстро это вырвалось. — Пусть шумит.
Дома она поставила чайник. Села за стол. Чайник вскипел, щёлкнул, выключился, а она всё сидела и смотрела вверх.
В девять было тихо. И в половине десятого. Нина не стала включать телевизор. Она сидела в этой новой, ещё чужой тишине и впервые за три года на неё не злилась. Она ждала. Ждала, что наверху скрипнет стул. Что кто-то тяжело встанет. И пойдёт к окну. Шаг. Ещё шаг.
Только бы пошёл.
Другие интересные рассказы: