Старый генерал писал мемуары и плакал. Не от слабости, а от того, что в комнате не было сына, а за окном была чужая страна, которой он зачем-то служил.
Алексей Алексеевич Брусилов прожил долгую жизнь и почти всю её провёл в седле. Кавалерист, наездник, мастер выездки, до командования фронтом он успел поруководить Офицерской кавалерийской школой в Петербурге. Там его знали как педанта по части посадки и сухаря в обращении. За глаза называли просто: Брусилов. Без имени и отчества, по фамилии, как называют учителей, которых одновременно уважают и побаиваются.
Слава пришла к нему в шестьдесят два года. Лето 1916-го, Юго-Западный фронт, наступление, которое позже назовут его именем. Четыре армии ударили одновременно по всему фронту, и австро-венгерская оборона рухнула на полосе в сотни вёрст. Это была единственная за всю войну операция, которую и враги, и союзники признали блестящей. Французы вздохнули свободнее под Верденом, итальянцы выбрались из ловушки в Трентино. А Брусилов получил георгиевское оружие с бриллиантами и репутацию полководца, какой в русской армии давно не было.
Только победа эта оказалась с двойным дном. Армия потеряла около полумиллиона человек, империя не успела ничего из этого выжать политически, а сам генерал уже видел, как тает дисциплина в его войсках. Февраль 1917-го он встретил во главе Юго-Западного фронта, а в мае стал Верховным главнокомандующим. Очень недолго.
Лето того же года повторить успех не удалось. Полки митинговали, офицеров не слушали, наступление обернулось катастрофой. Брусилова сменил Корнилов, и в этот момент началась та, другая его жизнь, ради которой и пишется эта статья.
Он остался в России. Это был выбор, и он сделал его не сразу.
В августе 1917-го Брусилов уехал в Москву к семье и поселился в скромной квартире на Мансуровском переулке. Никаких заговоров, никаких тайных собраний. Бывший главковерх ходил пешком в аптеку и читал газеты. А вокруг рушилось всё.
Осенью того же года, во время боёв в Москве между красными и юнкерами, в его квартиру попал артиллерийский снаряд. Генерал был дома. Осколок раздробил ему правую ногу, в области бедра и колена. Шестьдесят четыре года, тяжёлое ранение, госпиталь, костыли на всю оставшуюся жизнь. Лежал он долго, и пока лежал, советская власть успела устояться.
В 1918-м его арестовали. Подержали в Кремле, обвинили в связях с антибольшевистским подпольем, потом отпустили под домашний арест и поставили в положение, в котором он будет находиться годами: формально свободен, фактически под наблюдением. Многие из его круга к тому времени уже были в эмиграции или в Добровольческой армии. От него ждали слова. Любого. С той или с другой стороны.
Он молчал.
А потом случилось то, после чего человек либо ломается, либо перестаёт принадлежать себе. Его единственный сын, Алексей Алексеевич Брусилов-младший, ротмистр гвардии, оказался в Красной армии. Командовал кавалерийским полком. В 1919 году попал в плен к деникинцам на юге России. О его судьбе долго ничего не знали. По наиболее принятой версии, сын был расстрелян белыми, по другой, умер от тифа в плену. Точное место и обстоятельства неизвестны до сих пор.
Старик так и не узнал правды до конца. Только понял: сына больше нет, и нет его именно потому, что тот пошёл служить красным. Носившим звезду на фуражке, а не двуглавого орла.
Что должен был чувствовать отец? Историки спорят, но мемуары и письма дают довольно жёсткий ответ. Сын для Брусилова был всем. После его исчезновения генерал сделался ещё суше, ещё закрытее, и тогда же, по всей видимости, окончательно решил для себя: бежать он не будет.
В мае 1920-го польская армия Пилсудского взяла Киев. И тут в газете «Правда» появилось воззвание, под которым стояла подпись «А. Брусилов». Бывший главнокомандующий старой русской армией обращался к бывшим офицерам с призывом забыть обиды и вступить в Красную армию, защищать землю от внешнего врага.
Это была не просто подпись. Брусилов вошёл в Особое совещание при главнокомандующем всеми вооружёнными силами Республики, орган, созданный специально, чтобы привлечь военспецов из бывшего генералитета. Вместе с ним там оказались Поливанов, Зайончковский, Клембовский. Имена, после которых тысячи офицеров действительно поверили и пришли в военкоматы.
Считается, что после этого воззвания в Красную армию вступили десятки тысяч бывших офицеров. Точные цифры до сих пор обсуждаются, но порядок такой. Для Гражданской войны это огромный приток профессионалов. Польское наступление удалось остановить и повернуть вспять не только усилиями Тухачевского.
И тут начинается самое мучительное в этой истории.
Многие из тех, кто откликнулся на призыв старого генерала, потом были расстреляны. Часть сразу, после польской кампании. Часть позже, в 1920-1921-м, когда Красная армия добивала остатки Белого движения в Крыму. Именно тогда в Крыму прошли массовые расстрелы офицеров, поверивших обещаниям амнистии. Десятки тысяч человек.
Брусилов узнал об этом и был раздавлен. В его поздних записках видно, как он мучится мыслью, что его имя стало приманкой. Что подписи под воззванием поверили те, кто верил именно ему, лично. И что эти люди погибли. Не на войне с поляками, а после, у стенки, в распоряжении тех самых комиссаров, рядом с которыми он сидел в Особом совещании.
Уйти он уже не мог. Возраст, нога, сын, и то, что любое его движение в сторону теперь стало бы предательством не только новой власти, но и собственной подписи под воззванием. Он остался. Стал главным военным инспектором кавалерии и инспектором кавалерии Красной армии. Должность почётная, во многом формальная. Молодые красные командиры приходили к нему за советом по выездке, по уставу, по конскому составу. Он говорил с ними спокойно и сухо, как когда-то говорил с юнкерами в Офицерской школе.
В быту жил очень скромно. Маленькая квартира, библиотека, икона в углу. Жена, Надежда Владимировна, верующая, державшая дом по старому укладу. Сам Брусилов веры не оставлял никогда. И это, кстати, важная деталь: служа красной армии, он не снял креста и не отказался от Бога. Это аккуратно, без рекламы, но твёрдо.
В 1925 году ему дали возможность поехать на лечение в Карловы Вары. В Чехословакии и в Германии его навещали старые знакомые из эмиграции. Уговаривали остаться. Очень настойчиво. Он отказался и вернулся в Москву. Тогда же, видимо, окончательно сел за мемуары.
Первый том его воспоминаний вышел уже после его смерти, в 1929 году, и в общем оказался лоялен советской власти. Второй том он надиктовал жене в Карловых Варах и оставил ей с условием: публиковать только за границей и только после его смерти. Этот второй том позже всплыл в эмиграции и оказался совсем другим по тону. Жёстким, горьким, со словами о большевиках, которых от Брусилова никто не ждал.
Подлинность второго тома до сих пор обсуждается историками. Часть исследователей считает его подлинным, часть полагает, что Надежда Владимировна сильно отредактировала рукопись уже за границей. Истина, вероятно, посередине: основа брусиловская, правка вдовы тоже есть. Но сам факт двойственности этих мемуаров точнее всего говорит о двойственности самого человека.
Он умер 17 марта 1926 года в Москве, в возрасте 72 лет. От воспаления лёгких. Хоронили его с воинскими почестями, как полагается инспектору кавалерии Красной армии. Гроб несли красные командиры. Отпевали по православному обряду в Новодевичьем монастыре, и об этом договорилась вдова. Похоронен он там же, на Новодевичьем кладбище, рядом с могилами семьи.
И вот тут хочется остановиться. Потому что простого ответа в этой истории нет.
Можно сказать: предал офицерскую честь, пошёл служить тем, кто убил его царя, его сословие и, возможно, его сына. Можно сказать иначе: остался с Россией, какой бы она ни стала, попытался сохранить армию как ремесло и людей как профессию, не сбежал, когда было ещё можно. Оба ответа имеют под собой основания, и оба правдивы лишь наполовину.
Сам Брусилов, кажется, до конца жизни так и не решил для себя, кем он был в эти последние годы. В записях разных лет мелькает то спокойное достоинство служаки, делающего своё дело, то глухая боль человека, оказавшегося в ловушке собственной репутации. Победитель Луцкого прорыва, кавалер, любимец гвардии, главковерх, инвалид на костылях, инспектор красной кавалерии, отец погибшего сына. Всё это один и тот же человек, и все эти ипостаси никак не сводятся к ровной линии.
История потом распорядилась с его именем по-своему. В сталинские годы Брусиловский прорыв вспоминали редко: военспецов вычищали, бывших офицеров расстреливали тысячами, имя старого генерала было слишком противоречиво. После 1943 года, когда Сталину снова понадобились старые русские полководцы для пропаганды, Брусилова достали из тени, прорыв снова стал великим, и в учебниках появилось имя без подробностей о 1920-м. О сыне и о крымских расстрелах не писали вовсе.
Сейчас о нём пишут много, и спорят не меньше. У белых эмигрантов он остался ренегатом. У советских историков мудрым патриотом, понявшим ход истории. У нынешних фигурой трагической, потому что любой однозначный ярлык на этом человеке висит криво.
А вы как думаете, можно ли было поступить иначе на его месте в 1920-м, с раздробленной ногой, без сына и без страны.