— Катя, ты давай, собирай вещи. Мы с Леной решили здесь жить. Воздух в деревне чистый, ребёнку сейчас полезно. А тебе в райцентре всё равно на работу ближе.
Я замерла у забора. Вода из шланга лилась прямо на мои резиновые калоши. Холодная, из скважины. Но я даже ноги не убрала.
Я всё это видела с самого начала. Живу через сетку-рабицу. Хочешь не хочешь — видишь.
Катерина стояла на крыльце с пустым оцинкованным ведром. Только полы намыла. В старых спортивных штанах, волосы под косынкой спрятаны. А у калитки Серёжа. Рядом машина его блестит. И в машине на пассажирском сидит девчонка. Молодая совсем. Губы надуты, в телефоне ковыряется.
— Что ты сказал? — Катя голос не повысила. Только ведро на доски поставила. Звонко так звякнуло.
— Давай без сцен. Я тебе всё честно говорю. Как мужик. Дом мы в браке строили. Половина моя. Я свою половину забираю, то есть сам тут живу с новой семьей. А тебе отступные дам.
— Какие отступные, Серёж?
— Ну, двести тысяч. На первое время хватит квартиру снять.
Катя молча спустилась с крыльца. Подошла к машине. Девчонка внутри напряглась, телефон опустила. Серёжа шаг вперед сделал, руки в карманы сунул. Думал, драться полезет или плакать.
А Катя просто взяла тяжелый камень с клумбы. Подняла. И положила прямо на блестящий капот машины.
— Двести тысяч, говоришь. Дом, значит, строили. Забирай свои манатки из гаража, Серёжа. До вечера. Потом я замок сменю. И если твоя машина тут останется, следующий камень полетит в лобовое.
Серёжа открыл рот. Закрыл. Машину он берёг пуще глаза.
— Ты не имеешь права! — крикнул он уже из-за калитки. — Закон на моей стороне!
— Прямо, — ответила Катя и пошла в дом.
Дальше — пошло. Я Катьку знаю семь лет. Как она за Серёжку замуж вышла и сюда переехала. Дом-то старый был, от деда её остался. Земля Катькина. А вот стены они обкладывали вместе. Забор ставили. Крышу крыли.
Только как вместе? Серёжа на пилораме работал. 35 тысяч получал, и те часто задерживали. А Катя три теплицы держала. Рассаду растила. У неё в марте уже спина не разгибалась. Томаты, перцы, капуста. По 80 тысяч чистыми с одной теплицы за сезон брала. Плюс козы. Плюс огород. Серёжа-то больше с мужиками в гараже сидел, карбюраторы перебирал.
Вечером Катя пришла ко мне за солью. Обычная картина для соседок. Только лицо у неё было серое, как старая зола в печке.
Усадила её за стол. Налила чай в кружки с отбитыми ручками. Она пила медленно, маленькими глотками.
— Лена эта беременна. Пятый месяц, — сказала она в пустоту.
— Знала? — спрашиваю.
— Догадывалась. Он последние полгода всё на ночные смены на пилораме напрашивался. А там ночных смен отродясь не было. Я председателю звонила. Сказали, с Нового года вообще там не работает. Так, шабашил в городе.
— Что делать думаешь?
— Рассаду пикировать. Март на дворе. Весна в 2026 году ранняя, земля быстро прогреется. Работать надо.
Она поставила пустую кружку. Встала и ушла. Ни слезинки. Только костяшки на руках белые.
Через три дня на нашей улице остановилось такси. Желтое, с городскими номерами. Из него вылезла Нина Алексеевна. Свекровь Катькина.
Вышла грузная, в пальто драповом. Сумочку держит так, будто в ней миллион. Калитка у Кати была заперта изнутри. Нина Алексеевна подергала ручку. Постучала.
— Катя! Открывай! Я знаю, что ты дома. Машина твоя во дворе стоит.
Катя вышла из летней кухни. В галошах 41 размера, хотя у самой нога маленькая. Видать, Серёжкины старые надела на шерстяной носок. Подошла к забору. Открывать не стала.
Я в теплице возилась, окно открыто было. Слышно каждое слово.
— Здравствуй, Нина Алексеевна. Чего приехали?
— Разговаривать приехала. Ты чего устроила, Екатерина? Мужика на улицу выгнала. Беременную девочку по углам мыкаться заставила.
— У девочки своя мать есть. И квартира городская.
— Там ремонт! — отрезала свекровь. — Им жить негде. Серёжа сказал, ты замок амбарный на ворота повесила. Это незаконно. Всё совместно нажитое пополам делится.
— Земля моя. Дедовская.
— А пристрой? А гараж? Серёжа все руки стербами сбил, пока блоки таскал. Имеет право на половину дома. Не пустишь по-хорошему — суд заставит. Или деньги отдавай.
Катя переступила с ноги на ногу. Грязь с калош отвалилась жирными комьями.
— Сколько? — спросила коротко.
— Полтора миллиона, — выпалила Нина Алексеевна. Видно было, что цифру они заранее отрепетировали. — И мы отстанем. Напишем отказную от претензий на дом.
Катя посмотрела на неё. Долго смотрела. Свекровь даже поежилась, воротник пальто поправила.
— Ждите здесь.
Катя ушла в дом. Вынесла через пять минут толстую синюю папку. Ту самую, в которой все квитанции за газ и свет держала. Открыла её прямо на капоте своей старой «Нивы».
Достала бумаги.
— Смотрите сюда, Нина Алексеевна. Очки наденьте. Это чеки на пеноблоки для гаража. Плательщик — Екатерина Ивановна. Это договор на кровельные работы. Подпись моя. Это чеки на сайдинг. 450 тысяч рублей в сумме. Всё с моей карты оплачено. Карты, на которую я деньги за рассаду складывала.
— Ну и что! В браке же! — визгливо перебила свекровь.
— А вот выписка по счетам Серёжи за те же два года, — Катя достала еще лист. — Выписки мне знакомая в банке по-тихому сделала. Переводы в алкомаркет «Градус». Переводы на карту некой Елены Валерьевны. Кредит на литые диски. Ни одного рубля в стройматериалы. В суде я эти бумажки покажу. Оставлю вашего сына с голым задом и долгами за кредиты. Ему еще алименты скоро платить на двоих.
— На каких двоих? — Нина Алексеевна аж побелела.
— А вы думали, он только мне изменял? Там еще в соседнем селе дама с прицепом есть. Могу адрес дать.
Свекровь задышала тяжело. Повернулась и пошла к такси, которое всё это время ждало на дороге. Даже не попрощалась.
Я смотрела через сетку. Катя собрала бумаги обратно в папку. Молилась она, что ли? Нет, просто губы кусала.
Две недели было тихо. Серёжа не объявлялся. Катя работала как проклятая. Наняла соседского Кольку, чтоб помог теплицы перекрыть пленкой. Землю таскала мешками. Я видела, как она вечером садилась на крыльцо и просто смотрела в одну точку. Темнота уже, холодно, а она сидит.
А в апреле грянул скандал.
Приехал Серёжа. Наглый, уверенный. С ним еще два мужика незнакомых на «Газели».
— Ворота открывай! — кричит через забор. — Я за инструментом приехал и за пиломатериалами. Половина моя!
Катя вышла. В руках ничего нет. Подошла к воротам. Открыла замок.
Мужики прошли во двор. Серёжа сразу к гаражу направился. Открыл двери нараспашку. Начал вытаскивать бензопилу, болгарку, сварочный аппарат. Доски складировать стал к забору.
Катя стояла и смотрела. Не перебивала. Не мешала.
Когда куча перед гаражом выросла приличная, она спокойно сказала:
— Забрал?
— Еще мотоблок мой, — буркнул Серёжа, не глядя на неё.
— Мотоблок мой отец подарил. На юбилей. Документы у меня. Тронешь — вызову участкового за кражу. Иван Васильевич быстро приедет, ты его знаешь.
Серёжа скривил губы.
— Подавись. Грузите, мужики.
Они начали кидать вещи в кузов. Катя зашла в дом. Вышла обратно. В руках — черный мусорный пакет, туго завязанный.
Когда машина была загружена, она подошла к Серёже. Сунула ему пакет прямо в руки.
— Здесь твоё барахло. Трусы, носки, зимняя куртка. Свитер, который тебе мать вязала. И еще кое-что.
Серёжа хмыкнул, бросил пакет в кабину.
— И подаю на развод. Бумаги придут на адрес твоей матери. Иди, Серёжа. Иди и не оглядывайся.
Она закрыла за ним ворота. Громыхнул засов.
Вечером я зашла к ней. Принесла пирожков с капустой.
— Отдала ему инструмент? — спрашиваю.
— Отдала.
— А стоило-то тысяч на триста, поди. Бензопила одна дорогая была.
— Вера Петровна. Это плата за входной билет в новую жизнь. Дешево еще отделалась. Если бы в суд пошли, нервы бы годами мотали. А так — он жадный. Инструмент схватил и рад. Думает, победил. А мне дышать легче стало.
Катя откусила пирожок. И первый раз за весь месяц слабо улыбнулась.
Некоторым вещам надо просто дать случиться.
Лето пролетело быстро. Катя рассаду распродала. Клубника пошла — тоже сбыла удачно. Забор новый заказала из профлиста, высокий, глухой. Чтобы отгородиться от дороги. Жила ладно. Кошка у неё окотилась. Тишина во дворе.
А в ноябре ударили первые морозы. Снег лег рано и плотно.
Был вторник. Время к полуночи. Я не спала, вязала носки перед телевизором. Слышу — собака у Катьки заливается. Лает с хрипом, бросается на забор.
Я накинула пуховик, вышла на крыльцо. Луна яркая, всё видно, как днем.
У калитки стоял человек. Сгорбленный, в осенней куртке. Переминался с ноги на ногу.
Катя вышла из дома. Накинула дубленку поверх халата. Подошла к забору.
— Кать… — голос хриплый, простуженный. Серёжа.
— Чего тебе ночью надо? — голос Кати звенел металлом в морозном воздухе.
— Пусти, а. Холодно. Автобусы уже не ходят.
— А ты где был?
— Лена… выгнала. Мать её приехала. Деньги, что за инструмент выручил, мы еще летом проели. Машина сломалась, продал перекупам. Сейчас с работы уволили. Выпил я. Они полицию вызвали. Я пешком от трассы шёл.
Он дрожал крупной дрожью. Осенние ботинки совсем снегом облепило.
— Иди к матери своей.
— Она в город к сестре уехала на зиму. Дом заперт. Кать. Я в летней кухне пересижу. Умоляю. На полу. Только чтоб не сдохнуть.
Катя стояла молча. Ветер свистел. Собака лаять перестала, только рычала утробно.
Я смотрела на неё. Вот он — муж. Бывший. Который семь лет кровь пил. Который инструмент вывез. Беременную в дом тащил. А сейчас стоит жалкий, нос синий. Замерзнет ведь. У нас в деревне ночью минус восемнадцать. До трассы пять километров полями идти. Остановка пустая, ни будки, ни козырька. Скорая из района едет полтора часа, если вообще поедет к пьяному.
Катя развернулась. Ушла в дом.
Серёжа схватился за прутья калитки, заскулил даже как-то.
Через минуту Катя вернулась. Вынесла старое ватное одеяло и те самые зимние ботинки 43 размера, которые он тогда забыть умудрился, а она выкинуть не успела.
Перекинула всё это через забор. Одеяло упало прямо в снег. Ботинки стукнулись о доски.
— Переобувайся. Заворачивайся. Иди до трассы, там дальнобойщики часто стоят на обочине, у заправки. Погреться пустят.
— Катя! Я же замерзну тут нахрен! — крикнул он с отчаянием.
— Твои проблемы. От моего дома отойди. Увижу в ограде — собаку спущу.
Она щелкнула засовом. Развернулась и медленно, не оборачиваясь, пошла к крыльцу. Дверь за ней закрылась. Свет в окнах погас.
Серёжа постоял еще минут пять. Выматерился. Натянул ботинки прямо на снегу, замотался в грязное ватное одеяло и побрел в сторону выезда из деревни. Темный силуэт растворился в метели.
Утром мы пили чай у меня на кухне. Катя принесла малиновое варенье. Разговаривали про семена на будущий год. Про цены на удобрения. О ночном визите ни слова не сказали.
Живет ли он сейчас где? Не знаю. Знаю только, что на трассе его тогда кто-то подобрал, потому что к утру метель стихла, а тела нигде не нашли.
А вы бы открыли ему калитку той ночью?