— Галя, ты Кольке полмиллиона должна отдать. Бизнес свой ты на его земле подняла! Имей совесть!
Анна Петровна стояла посреди чужого двора. Лицо пошло красными пятнами. Тяжело дышала. Галина молча перебирала помидоры в синем пластиковом ящике. Сортировала аккуратно, по размеру. На бывшую свекровь даже не смотрела.
Я застыла у калитки с пустым бидоном. Пришла за молоком к соседке, а тут такое представление. Стою, не ухожу. Я живу через забор. Хочешь не хочешь — видишь всё. А тут и приглядываться не надо. Вся улица слышала.
— Галина, ты не молчи! — сорвалась на визг Анна Петровна. — Он в беде! Его убьют скоро!
Галя бросила мягкий томат в ведро для брака. Вытерла руки старым полотенцем.
— Земля, Анна Петровна, на меня оформлена. Это подарок моего отца. А дом мы давно поделили. Коля взял то, что хотел.
Галя говорила тихо. Без надрыва. А у меня перед глазами сразу всплыл тот день. Конец октября, четыре года назад. Две тысячи двадцать второй.
Тогда Коля уходил. Собрал вещи в две большие спортивные сумки. Документы в синюю папку сложил. Сел в свежую «Гранту». Они её в кредит брали, всего год отъездили. Кредит, к слову, на Гале остался. Двести сорок тысяч рублей долга.
Колька тогда на крыльце курил. Я мимо шла с хлебом из автолавки.
— Съезжаешь, сосед? — спросила я.
— Жизнь меняю, Вера Петровна, — ухмыльнулся он. — Я Гале дом оставляю. Пусть живет. Я не жадный.
Дом был старый. Бревенчатый, крыша по весне текла стабильно. Ване, сыну их, тогда двенадцать исполнилось. Он в комнате сидел, не вышел с отцом прощаться.
Вечером я к Гале зашла. Думала, ревёт баба. Утешать надо, корвалол капать. Обычная картина для таких дел. Захожу в дом. Тихо. На кухне чайник остывший. А Галя в спальне старые обои со стен сдирала. Резко, рывками.
— Галь, ты как? — я у порога встала.
Она повернулась. Лицо серое, но глаза сухие.
— Нормально, Вера Петровна. Клеенку на столе надо поменять. Эта Кольке нравилась.
Дальше — пошло. Галка не пропала. Она разозлилась. Взялась за землю так, будто от этого её жизнь зависела. Хотя она и зависела. Алиментов Колька платил копейки. Три тысячи рублей в месяц. И то, если настроение было.
Сначала Галя зелень на продажу растила. Укроп, лук, петрушку. Вязала в пучки, возила на утреннем автобусе на районный рынок. Спала по три часа. Зимой, в самые морозы, рассаду на подоконниках держала.
Потом клубнику посадила. Через год поставила первую теплицу из поликарбоната. Нанимала трактор землю пахать. Заплатила тогда пятнадцать тысяч, все отложенные копейки отдала. Сама с лопатой рядом стояла. Похудела, скулы заострились. Руки стали как наждачка.
Я ей как-то через забор говорю:
— Катя, ты бы отдохнула. Загонишь себя.
— Некогда, Вера Петровна. Завтра отгрузка.
Капля за каплей, и дело пошло. К двадцать пятому году Галя уже две огромные теплицы отапливаемые держала. Завела кур-несушек на продажу. Купила грузовичок подержанный. Белую «Газель». Сама за руль села.
Начала возить редкие помидоры и зелень прямо в городские рестораны. Договоры заключила. Стала Галина Ивановна. Забор поставила из высокого глухого профлиста. Калитка с замком. Двор плиткой выложила.
А Колька в городе не прижился. Жизнь по-другому повернулась. Та молодая краля его выгнала через два года. Коля запил. Машину разбил. Работал то на пилораме, то грузчиком на складе. Денег не скопил.
И вот, ноябрь двадцать шестого года. Я во дворе белье вешаю. Скрипнула калитка. Смотрю — идет. В осенней куртке не по погоде. Ботинки грязные, сбитые. Лицо опухшее.
Зашел в Галин двор. Собака, алабай молодой, даже не залаяла на него. Просто зарычала глухо с цепи.
Галя тогда с бумагами на крыльце сидела. Накладные проверяла.
— Галюнь. Я вернулся.
Она ручку отложила. Подняла глаза. Не перебивала.
— Ошибся я, Галь. Бес попутал. Давай всё забудем.
— Куда ты вернулся, Николай? — голос у неё был как колодезная вода. Ледяной.
— Домой. К семье. Ваня где?
— В школе. У него репетитор сегодня. А дома у тебя тут нет.
Колька ссутулился. Руки в карманы спрятал.
— Ну пусти хоть в летней кухне пожить. Не чужие люди. Двенадцать лет под одной крышей.
Но дело было не в тоске по семье. Правду в деревне не утаишь. Через день продавщица Нюра мне всё в магазине выложила.
Оказалось, долг у Кольки страшный. По пьяни взял чужую иномарку покататься. Разбил в тотал. Хозяева выставили счет — четыреста пятьдесят тысяч рублей. Срок дали две недели. Иначе грозились в лес вывезти.
Люди серьёзные. Два раза на черном джипе к дому Анны Петровны, свекрови бывшей, приезжали. Калитки пинали. Искали должника.
Вот Анна Петровна и прибежала к Гале во двор. И я с бидоном этим стою у забора. Слушаю.
— Галя! Четыреста пятьдесят тысяч! — свекровь схватилась за сердце. — У тебя же деньги есть! Вон, плитку новую во дворе положила! Работников нанимаешь! Дай Коленьке. Он отдаст!
Галина переставила ящик с помидорами. Выпрямилась.
— Чем он отдаст, Анна Петровна? Своими дырявыми ботинками?
Свекровь заплакала. По-настоящему, страшно. Упала на скамейку у теплицы.
— Я пенсию буду отдавать! До конца жизни своей! Галя, умоляю. Убьют дурака! Он же Ване отец. Каким бы ни был.
Колька стоял у ворот. Курил дешевую сигарету. Смотрел в землю. Стыдно ему не было, только страшно. Мелко дрожали пальцы.
Я смотрела на Галю. Ждала, что прогонит. Имела полное право. За кредиты те, за слезы непролитые, за предательство.
Но Галя вдруг вздохнула. Достала телефон из глубокого кармана рабочей куртки.
— Коля. Иди сюда. Прямо подошел.
Он шаркнул ногами. Подошел ближе. Окурок бросил мимо урны. Галя посмотрела на окурок, потом на него. Колька крякнул, нагнулся, поднял бычок и кинул в ведро.
— Номер телефона говори. Того, кому должен.
— Галь, ты серьезно? — он поднял на нее глаза. В них мелькнула знакомая наглая искра. Мол, я же знал, что любишь. Никуда не денешься.
— Номер. Быстро.
Колька продиктовал. Галя несколько раз нажала на экран смартфона. Повисла тишина. Только гудел вентилятор в ближайшей теплице.
— Всё. Перевела, — Галя сунула телефон обратно в карман.
Анна Петровна всхлипнула. Вскочила со скамейки. Кинулась к бывшей невестке, руки протянула обнимать.
— Галочка! Доченька! Дай Бог тебе здоровья! Святая ты женщина!
Галя сделала шаг назад. Жестко уперлась рукой свекрови в плечо, останавливая.
— А теперь слушайте меня. Оба, — голос Галины стал тише, но так звенел, что у меня мороз по коже не пошел, а просто ноги к земле придавило. — Прямо и не вокруг да около.
Колька ухмыльнулся, но как-то криво.
— Ты, Коля, теперь мне должен. Четыреста пятьдесят тысяч. Плюс мой процент, по ставке банка. Отрабатывать будешь здесь.
— Чего? — Колька заморгал.
— Разнорабочим. С завтрашнего дня. Жить будешь в старой бане на заднем дворе. Я туда печку-буржуйку поставила и кровать старую кинула.
Анна Петровна замерла с открытым ртом.
— Галя… Да как же в бане? Там сквозняки! Зима на носу! Пусти в дом, в комнатку Ванюшину хотя бы.
— В дом не заходить, — отрезала Галя. — К Ване не приближаться. Заговоришь с сыном первый — выгоню. Рабочий день с пяти утра. Чистишь снег, носишь дрова, грузишь ящики в машину. Зарплата — тридцать тысяч. Из них двадцать идет в счет долга каждый месяц. На десять тысяч покупаешь себе макароны и тушенку в автолавке. Готовишь сам, на плитке.
Колька покраснел. Желваки заиграли.
— Ты из меня раба решила сделать, Галка? Мстить удумала?
— Решила, — спокойно ответила она. — Хочешь — уходи за калитку прямо сейчас. Я прямо сегодня позвоню тем людям и скажу, что перевод был ошибочный. Отзову через банк. Как думаешь, через сколько часов они к Анне Петровне приедут двери вышибать?
Тишина стала такой густой, что хоть топором руби. Я видела, как побелели костяшки пальцев у свекрови. Колька тяжело дышал. Смотрел на бывшую жену. Искал слабину. Не нашел. Перед ним стояла не заплаканная Галка. Перед ним стояла Галина Ивановна. Хозяйка.
Некоторым вещам надо просто дать случиться.
— Я согласен, — процедил Николай. Отвернулся к воротам. — Где лопата? Снег нападал.
Вот уже почти год так и живут. Обычная картина теперь в нашей деревне. Каждое утро, в половине шестого, я слышу, как скрипит железная лопата по плитке. Это Колька двор чистит. Оброс щетиной. Носит серый ватник. В дом ни ногой.
А в восемь часов со двора выезжает белая «Газель». Галя за рулем. Волосы уложены, куртка хорошая. Окно чуть приоткроет, Кольке кивнет сухо — мол, ворота закрой. И уезжает.
Сын их, Ванька, вымахал. В десятый класс пошел. Мимо родного отца по двору проходит, только бросает коротко: «Здрасьте». Как чужому мужику, нанятому за копейки.
Деревня наша разделилась. Ох, как разделилась. На автолавке только об этом и спорят. Половина баб говорит: Галя молодец! Взяла своє. И деньги при деле, и мужика от тюрьмы спасла, к работе приучила. Поделом ему за предательство.
А вторая половина плюется. Говорят: жестокая баба. Выкупила живого человека как вещь. Нарочно унижает на глазах у всей улицы и у родного сына. Растоптала мужское достоинство за полмиллиона. Могла бы просто дать деньги и отпустить с Богом, раз такая богатая стала.
Я смотрю на это всё со своего крыльца. На Кольку, который тащит тяжелые ящики с рассадой. На Галю с её прямой, непробиваемой спиной. Смотрю и думаю о своём.
А вы бы оставили у себя во дворе того, кто вас растоптал, или прогнали бы за калитку даже с долгами?