Когда я приехал в свой родной город после второго контракта, был 1998 год. Мне было тридцать два.
Я вернулся с деньгами, заработанными потом и кровью, надеясь вытащить Сашку из этого болота, купить ему квартиру в столице, отправить учиться. Но я опоздал. Сашка всегда был ведомым. Добрый, наивный парень, который верил в легкие деньги и красивые сказки. Пока я месил грязь на чужих войнах, он связался с плохой компанией. Ему предложили долю в бизнесе — перегон подержанных иномарок из Европы.
Нужен был только стартовый капитал. Сашка, недолго думая, занял деньги у людей местного криминального авторитета по кличке Питон. Питона в городе знали все. Человек новой формации. Не классический уголовник с наколками и «понятиями», а коммерсант с повадками хищника.
Он владел рынками, автосалонами, держал под контролем половину торговых палаток в районе. И никогда не прощал долгов. Бизнес Сашки прогорел, даже не начавшись. Машины задержали на таможне, партнеры исчезли, а долг остался. Пятьдесят тысяч долларов. Для нашего города в те годы — астрономическая сумма. За такие деньги могли вырезать целую семью и даже не поморщиться.
Когда я вернулся, брат скрывался на съемной квартире, вздрагивая от каждого шороха на лестничной клетке. Бледный, истощенный, пахнущий дешевым табаком и страхом. Я выслушал его сбивчивый рассказ, ни разу не перебив. Потом молча достал свои сбережения, все, что скопил за годы контрактов. Денег не хватало.
Я продал родительскую квартиру, продал машину, занял у старых сослуживцев. Собрал нужную сумму до последнего цента. Я решил закрыть вопрос по-мужски. Никакой милиции, никаких заявлений. В те времена органы часто работали на тех же бандитов, получая зарплату в конвертах.
Я связался с людьми Питона через Кума. Кум тогда казался мне единственным надежным человеком в этом прогнившем городе. Мы вместе служили, вместе демобилизовались. Он остался на гражданке, крутился, пытался строить какой-то мелкий бизнес. У него были связи, он знал, с кем и как разговаривать.
Именно Кум договорился о встрече с самим Питонов. Встречу назначили на территории заброшенной овощебазы на окраине. Время позднее, место глухое. Я взял с собой Сашку. Он должен был лично извиниться за просрочку и передать деньги. Я ехал гарантом. Без оружия. Это был жест доброй воли: мы принесли чужое, мы хотим мира.
Это была моя самая большая, самая непростительная ошибка. Я судил людей по законам офицерской чести, забыв, что шакалы не знают, что такое честь. Мы приехали за полчаса до полуночи. Шел мелкий дождь, превращая грунтовку в вязкое месиво. Свет фар выхватил из темноты два черных внедорожника у полуразрушенного кирпичного ангара. Вокруг машин стояли пятеро крепких парней в кожаных куртках. Питона среди них не было.
Я вышел первым, держа в руке тяжелую спортивную сумку с деньгами. Сашка шел следом, прячась за моей спиной. Старший из бандитов, высокий бритый детина со шрамом через всю щеку, шагнул нам навстречу. Небрежно сплюнул под ноги и протянул руку.
— Деньги принес? — хрипло спросил он.
— Здесь все, — спокойно ответил я. — Пятьдесят тысяч. Долг закрыт. Претензий больше нет.
Я протянул ему сумку. Он расстегнул молнию, посветил мощным фонариком. Удовлетворенно кивнул и передал сумку одному из подручных.
— Долг закрыт, — согласился Бритый. — А вот за беспокойство придется доплатить.
Я напрягся, в воздухе запахло кровью. Инстинкты, отточенные годами службы, завопили об опасности. Парни вокруг машин начали медленно расходиться в стороны, беря нас в полукольцо.
— Мы так не договаривались, — твердо сказал я, отступая на шаг и задвигая Сашку себе за спину. — Сумма оговорена, мы в расчете.
Бритый усмехнулся.
— Ты глухой, морпех? Я сказал: пацан поедет с нами. Отработает штрафные. Полгодика потрудится на стройке, подышит свежим воздухом. А ты свободен. Иди домой.
Я не стал ждать, пока они достанут оружие. Ударил первым. Бритый рухнул на колени, схватившись за горло. Второй бросился на меня сбоку. Я перехватил его руку, вывернул и швырнул на капот нашей машины. Но их было слишком много. И они были готовы.
Тяжелый удар сзади обрушился на затылок. В глазах потемнело, колени подогнулись. Я попытался развернуться, но получил удар сапогом в живот, выбивший из легких весь воздух. Меня сбили с ног и начали профессионально избивать. Я закрывал голову руками, пытаясь сгруппироваться, но удары сыпались со всех сторон.
Краем глаза, сквозь пелену боли и крови, заливающей лицо, я видел, как двое тащат упирающегося Сашку к внедорожнику. Он кричал, звал меня, пытался вырваться.
— Костя! Костя, помоги!
Я зарычал, рванулся вперед, скинув с себя одного из нападавших. Прополз по грязи несколько метров, тянясь к брату. И в этот момент раздался сухой, резкий хлопок. Мощный удар швырнул меня в грязь, мгновенно выбив из реальности.
Лицо вдавилось в холодную лужу. Дыхание перехватило. Земля ушла из-под рук. Последнее, что я помню перед тем, как провалиться в непроглядную тьму, — это лицо моего брата. Сашку затолкнули на заднее сиденье. Его бледное, искаженное ужасом лицо прижалось к тонированному стеклу. Машина сорвалась с места, обдав меня фонтаном грязной воды, и растворилась в ночи.
Я остался лежать на холодной земле, истекая кровью под моросящим дождем. Меня не стали добивать. Видимо, решили, что с таким ранением я до утра не дотяну. Забрали деньги, забрали брата и оставили умирать. Но я выжил. Врачи потом говорили, что меня спас случайный патруль, свернувший на заброшенную базу, чтобы перекурить вдали от начальства. Они вызвали скорую. Восемь дней комы, две операции, и вот я здесь.
Я лежал в палате, вслушиваясь в тишину коридора. Боль в простреленном боку пульсировала в такт сердцебиению. Картина складывалась страшная. Засада не была случайностью. Нас ждали. Знали, что приедем вдвоем, знали, что я буду без оружия. Кто-то слил Питону время, место и наши условия.
Кто-то, кто организовывал встречу. Кум. Мой армейский брат. Человек, который сегодня сидел у моей койки и лгал мне о похоронах. Зачем ему это? Деньги? Страх? А Марина? Почему девушка Сашки участвует в этом спектакле?
Вопросы роились в голове, но ответов пока не было. Я понимал только одно: если подниму шум, если потребую милицию, если начну задавать вопросы, Сашку убьют по-настоящему. Питон не оставит свидетелей. А Кум сделает все, чтобы выставить меня сумасшедшим, потерявшим рассудок от горя и ранения. Нет. Я должен играть по их правилам. Но на своей доске.
Дверь скрипнула. В палату заглянула пожилая медсестра с подносом в руках. Увидев, что я не сплю, она сочувственно покачала головой.
— Проснулся, касатик? — тихо спросила она, подходя к койке. — Друзья твои недавно ушли. Хорошие ребята. Каждый день тут дежурили, пока ты в беспамятстве лежал. Девушка так вообще все глаза выплакала.
Я повернул к ней голову. Лицо мое ничего не выражало. Я заставил свои глаза потухнуть, стать пустыми и безжизненными. Глазами человека, который потерял все и больше ничего не ждет от этого мира.
— Да, — прохрипел я, старательно изображая надлом. — Хорошие ребята. Верные.
Медсестра поправила капельницу, вздохнула.
— Ты лежи, не ворочайся, тебе силы нужны. Горе-то какое, господи. Но ты молодой, крепкий, выкарабкаешься. Жить надо, сынок.
— Жить надо, — эхом отозвался я.
Она ушла, оставив меня наедине с мыслями. Самая тяжелая война — это не та, где пули свистят над головой и враг идет на тебя в лобовую атаку в чужой униформе. К такому я привык. Настоящая, самая страшная война начинается тогда, когда линия фронта проходит прямо через твою жизнь. А в окопе рядом с тобой сидит предатель.
Я смотрел в потрескавшийся потолок и составлял план. Первое: выписаться как можно скорее. Сыграть роль убитого горем брата, который хочет забиться в угол и тихо спиваться. Второе: начать сбор информации. Мне нужно знать каждый шаг Кума, каждое движение людей Питона. Нужно выяснить, где именно держат Сашку.
Они думают, что похоронили меня заживо — сначала в той грязи на заброшенной базе, а теперь в этой палате, окутав ложью. Но они забыли одну простую вещь: морскую пехоту нельзя похоронить. Если нас засыпать землей, мы прорастем сквозь нее. Я закрыл глаза и приготовился ждать.
Завтра придет Кум. Завтра начнется моя игра. Одиночная игра в кошки-мышки, где ставкой будет жизнь моего брата. И я не имел права на ошибку.
Утро началось с серого света, который с трудом пробивался сквозь немытые больничные окна. Дождь монотонно бил по стеклу, словно отсчитывая секунды моей новой жизни. Жизни, в которой больше не было места доверию. Я лежал неподвижно, глядя в потолок, и репетировал свою смерть. Не физическую, внутреннюю. Чтобы обмануть предателя, нужно стать тем, кого он ждет увидеть: пустой оболочкой, выгоревшей изнутри.
Леха вошел в палату ровно в десять. На нем был тот же свитер, та же куртка, но теперь, зная правду, я замечал детали, которые раньше ускользали. Слишком уверенный шаг для человека, убитого горем. Слишком спокойный, цепкий взгляд, которым он быстро просканировал палату, прежде чем нацепить на лицо маску скорби.
Он сел на стул рядом с койкой, тяжело вздохнул и потер лицо ладонями.
— Как ты, брат? — тихо спросил он.
Я не повернул головы. Продолжал смотреть в одну точку на потолке, где облупилась штукатурка. Заставил губы дрожать, а дыхание сбиваться, словно каждое слово давалось мне с невыносимым трудом.
— Забери меня отсюда, Леха, — прошептал я едва слышно. — Не могу здесь больше. Эти стены... они давят. Забери домой.
Кум нахмурился, изображая искреннее беспокойство.
— Костя, тебе лежать еще минимум две недели. Шов свежий, крови потерял столько, что врачи руками разводили. Куда тебе домой?
Я повернул голову к нему, посмотрел прямо в глаза. Это был самый трудный момент — смотреть в глаза человеку, который продал твоего брата в рабство, и не вцепиться ему в горло. Я вложил в этот взгляд всю настоящую жгучую боль, что испытывал, но позволил ему думать, будто это боль утраты.
— Зачем мне лежать, Леха? — Голос сорвался, и это не было игрой. — Ради чего теперь поправляться? Его больше нет. Я хочу домой. Если ты мне друг, сделай это.
Кум отвел взгляд. Ему было некомфортно смотреть на мое отчаяние, но где-то в глубине его глаз мелькнула тень удовлетворения. Я делал ровно то, что ему было нужно. Сдавался.
— Ладно, — выдохнул он. — Поговорю с заведующим. Подпишем бумаги под мою ответственность. Своих не бросаем, Костя, ты же знаешь. Своих не бросаем.
Эти слова, когда-то священные для нас обоих, теперь прозвучали как грязная насмешка.
Через три часа я сидел на пассажирском сиденье его машины. Старая иномарка пахла дешевым табаком и елочным ароматизатором. Каждый толчок на разбитом асфальте отдавался в простреленном боку тупой, ноющей болью. Но я терпел, стиснув зубы.
Мы ехали по улицам нашего родного города. Серые панельные дома, ржавые трубы остановившихся заводов, угрюмые люди на остановках. Девяносто восьмой год вытягивал из людей последние жилы. Город умирал, и на его руинах пировали такие, как Питон, и такие, как мой бывший друг. Кум всю дорогу молчал, лишь изредка бросая на меня короткие оценивающие взгляды. Я сидел сгорбившись, натянув воротник куртки, и бездумно смотрел в окно.
Когда мы поднялись в мою квартиру, меня встретило давящее безмолвие. В прихожей стояли кроссовки Сашки. На вешалке висела его джинсовка. Я остановился на пороге, глядя на эти вещи, и почувствовал, как к горлу подкатывает настоящий ком. Брат был жив, но в руках людей, для которых человеческая жизнь не стоила ничего. Каждый час там был пыткой.
— Зайду вечером, — сказал Кум, стоя в дверях. — Марину приведу. Помянем пацана по-тихому. Нельзя его так оставлять. Не по-христиански это.
Я лишь кивнул, не оборачиваясь. Когда за ним закрылась дверь, я сел на пол прямо в прихожей. Тело дрожало от слабости и боли. Врачи были правы: мне рано было вставать. Но времени на слабость не осталось.
Я заставил себя подняться, прошел на кухню, достал из аптечки сильные обезболивающие, что выписали при выписке, и проглотил сразу две таблетки, запив водой из-под крана. Вечером они пришли вдвоем. Кум принес две бутылки водки и нехитрую закуску.
Марина вошла следом, пряча глаза. На ней была черная водолазка, но я сразу заметил то, чего быть не должно. На шее тускло блеснула новая золотая цепочка с кулоном. Тонкая и изящная работа. Я знал финансовое положение Сашки. Знал, что Марина работала продавщицей в ларьке за копейки. Откуда у «убитой горем» невесты, только что похоронившей жениха, деньги на такое? Ответ был очевиден. Часть платы за молчание.
Иуда продал Христа за тридцать сребряников. Марина продала моего брата за кусок золота. Мы сидели за кухонным столом. Тускло горела лампа в старом абажуре. Кум разлил водку по граненым рюмкам.
— Земля пухом, — глухо произнес он, поднимая рюмку. — Хороший был пацан. Светлый.
Марина всхлипнула и пригубила. Я взял свою рюмку дрожащей рукой. Сделал вид, что делаю большой глоток, но лишь смочил губы, незаметно сплюнув остаток в рукав куртки, которым вытирал рот. Мне нужна была абсолютно ясная голова.
Они пили по-настоящему. Кум — чтобы снять внутреннее напряжение. Марина — чтобы заглушить остатки совести. Через час водка начала развязывать им языки и притуплять бдительность. А я разыгрывал финальный акт своего спектакля. Уронил голову на руки, забормотал что-то бессвязное о том, что не уберег, что жизнь кончена, а потом просто затих, имитируя тяжелый пьяный сон.
Я слышал, как Кум поднялся из-за стола, как зашуршала одежда Марины.
— Хватит, пошли! — в полголоса бросил Кум.
— Он так и будет спать на столе? — шепотом спросила Марина. В ее голосе сквозило брезгливое равнодушие, ни капли жалости.
— Пусть спит. Ему теперь долго спать. Все, Марин, вопрос закрыт. Он сломался. Завтра пойдет в запой, через месяц превратится в овощ. Питон был прав. Нет смысла его валить. Сам сдохнет. А мы свои проблемы решили.
— Мне страшно, Лёха. — Её голос дрогнул, но не от раскаяния, а от панического страха за свою шкуру.
— Не узнает, — жестко оборвал Кум. — Если язык за зубами удержишь, всё. Собирайся.
Они ушли, тихо притворив за собой дверь. Я поднял голову от стола. В квартире стоял запах перегара и дешёвых сигарет. Лицо горело, челюсти были сжаты так сильно, что сводило скулы. «Свои проблемы решили». Эти три слова крутились в голове, и все сходилось одно к одному.
У Кума были проблемы. Большие. В нашем городе такие решались только одним путем. Он задолжал Питону. Может, проигрался в подпольном казино, может, влез в схему и потерял общаковые деньги. Питон поставил его на счетчик. И когда я пришел к Куму, чтобы он помог организовать встречу для передачи денег за Сашку, тот увидел в этом свой единственный шанс.
Он сдал нас. Сообщил Питону, что я принесу пятьдесят тысяч наличными, и предложил сделку. Питон забирает мои деньги, забирает Сашку как бесплатную рабочую силу на нелегальные объекты, а взамен прощает Куму долг. Идеальная схема. Никто не будет искать пропавшего парня, если его собственный брат поверит в смерть. А продажный судмедэксперт или следователь, купленный Питонов, легко состряпает липовое опознание неопознанного трупа из реки. В те годы такие дела оформлялись за пару сотен долларов.
На следующий день началась моя работа. Та, которой меня учили в разведке. Наблюдение, сбор информации, анализ. Днем я не выходил из дома, чтобы соседи думали, будто я пью в четырех стенах. Выходил только с темнотой. Одевался в черное, надвигал на глаза старую кепку. Боль в боку стала постоянным спутником. Каждый шаг давался с огромным трудом, напоминая о недавнем ранении. Но эта тяжесть парадоксальным образом отрезвляла. Не давала забыть ни на секунду, ради чего все это.
Мне нужно было найти базу, место, где держат Сашку. Питон контролировал десятки объектов: склады, автостоянки, подпольные цеха, заброшенные стройки. Обойти их все невозможно. Мне нужен был язык. Тот, кто приведет к цели. И этим языком должен был стать Кум.
Я начал следить за ним. Оказалось проще, чем думал. Предатели всегда расслабляются, когда считают, что опасность миновала. Кум чувствовал себя победителем. Он сбросил с шеи петлю долга и теперь жил в свое удовольствие. Три дня я тенью скользил за ним по осенним улицам. Стоял в промерзших подъездах, сливаясь с темнотой, наблюдая за его перемещениями.
Он мотался по рынкам, собирал какую-то дань с мелких торговцев. Видимо, Питон в награду за предательство приблизил его к себе. Дал мелкую должность в иерархии бригады. На четвертый день удача наконец повернулась ко мне лицом. Ближе к полуночи Кум подъехал к старому ресторану на окраине промышленного района. Это место пользовалось дурной славой, обычные люди обходили его стороной. У входа стояли дорогие иномарки, курили крепкие парни в кожаных куртках.
Я занял позицию за бетонным забором автобазы напротив и стал ждать. Ждать пришлось долго. Осенний холод пробирался под одежду, пальцы онемели, рана ныла так, что темнело в глазах. Но уйти я не имел права. Около двух часов ночи двери ресторана открылись. На крыльцо вышли двое. Первый — мой бывший друг Леха. Второй — высокий, плотно сбитый человек с бритой головой.
Даже с полусотни метров в тусклом свете уличного фонаря я узнал его. Тот самый ублюдок со шрамом на щеке, что руководил засадой на овощебазе. Тот самый, что забрал мои деньги и приказал увезти Сашку. Они спустились с крыльца и отошли в тень под раскидистый тополь, подальше от чужих ушей. Я тихо перелез через невысокий парапет и, пригибаясь к земле, короткими перебежками от дерева к дереву подобрался ближе.
Армейские навыки никуда не делись. Я двигался так тихо, как только может двигаться человек, привыкший ходить по заминированным тропам. Замер за широким стволом старого тополя, в десяти метрах от них. Ветер глушил звуки, но голоса звучали достаточно громко. Кум был явно чем-то недоволен.
— Мы так не договаривались, Рябой, — голос Кума был напряженным. В нем слышались заискивающие нотки, которые он безуспешно пытался скрыть за напускной дерзостью. — Питон обещал процент с тех пятидесяти тысяч. Я свою часть выполнил чисто. Морпех дома водку глушит. Пацан у вас. Где моя доля?
Бритый, которого Кум назвал Рябым, презрительно усмехнулся. Достал сигарету, неспешно прикурил от дорогой зажигалки и выпустил дым прямо в лицо моему бывшему другу.
— Твоя доля, Леха, в том, что ты сейчас стоишь здесь на своих двоих, а не кормишь рыб на дне карьера с гирей на ногах. Ты свой долг закрыл чужими бабками. Скажи спасибо, что Питон вообще позволил тебе дышать.
— Но риск... — попытался возразить Кум. — Я головой рисковал, если бы Костя понял...
— Но он же не понял, — перебил Рябой, жестко ткнув пальцем ему в грудь. — Ты сам сказал, что он кончился. А если вдруг очухается и начнет задавать вопросы, ты пойдешь и успокоишь его. Окончательно. Понял меня?
Кум сглотнул. В тусклом свете было видно, как побледнело его лицо.
— Понял, — глухо ответил он. — А с пацаном что? С Сашкой?
— А тебе какое дело до пацана? — Рябой прищурился. — Совесть проснулась? Поздно, Леха. Ты его продал. Пацан работает. Кирпичи таскает на старом бетонном заводе за Северным шоссе. Там у нас теперь перевалочная база. Охрана надежная, территория глухая. Отработает год-другой, а там посмотрим. Сломается — закопаем в том же бетоне. Все, разговор окончен. Иди работай, собирай дань с ларьков. И не вздумай больше заикаться про долю.
Рябой развернулся и пошел обратно к ресторану. Кум постоял несколько секунд, глядя ему вслед. Зло сплюнул на асфальт и поплелся к своей машине. Я прижимался спиной к шершавой коре тополя. Сердце билось ровно и тяжело. Все сошлось окончательно. Последний элемент встал на место. Старый бетонный завод за Северным шоссе.
Я знал это место. Пятнадцать километров от города, в промзоне, заброшенной еще в начале девяностых. Огромная территория, обнесенная высоким бетонным забором с колючей проволокой. Полуразрушенные цеха, ангары. Идеальное место, чтобы держать пленников и прятать нелегальный товар. Сашка был там. Живой. Таскал кирпичи под дулами автоматов, думая, что старший брат мертв или бросил его на произвол судьбы.
Я дождался, пока машина Кума скроется за поворотом, и вышел из тени. Дождь усилился, смывая с асфальта грязь. Но ту грязь, в которой мы все оказались, смыть было невозможно. Ее можно было только выжечь. У меня была цель, был адрес. Но не было главного — оружия. Идти на укрепленную базу бандитов с голыми руками, будучи раненым, — изощренный способ самоубийства. Я не искал смерти. Я искал справедливости.
А справедливость в этом мире всегда нуждалась в веском свинцовом аргументе. Нужно было вооружиться, и я знал в этом городе только одного человека, который мог помочь, не задавая лишних вопросов и не побежав докладывать Питону. Старый прапорщик, бывший начальник склада вооружения в нашей части, которого все звали Михалыч. Он давно уволился в запас, жил отшельником на окраине частного сектора и промышлял тем, что восстанавливал старое оружие.
Дорога до его дома заняла два часа. Я шел пешком, избегая центральных улиц и редких патрулей. Ночь укрывала меня черным саваном. Больница, фальшивые поминки, предательство друга — все это казалось теперь далеким сном. Внутри не осталось ни горечи, ни обиды, только холодная расчетливая пустота. Пустота человека, который готовится к последнему бою.
Я подошел к старому деревянному дому Михалыча, когда на востоке начала заниматься серая неприветливая заря. Постучал в окно условным стуком: два коротких, один длинный, снова два коротких. Через минуту за дверью послышались тяжелые шаги. Звякнул засов. Дверь приоткрылась, и в щель просунулся ствол старого охотничьего ружья, а следом — хмурое, заросшее седой щетиной лицо Михалыча. Он прищурился, вглядываясь в темноту. Узнал меня. Ствол медленно опустился.
— Костя? — Его голос прозвучал как скрип несмазанной петли. — Ты же в больнице должен быть. Говорили, при смерти.
— Слухи сильно преувеличены, Михалыч, — тихо ответил я, переступая порог. — Мне нужна твоя помощь. И мне нужно то, что стреляет безотказно.
Старик закрыл за мной дверь, задвинул тяжелый засов и внимательно посмотрел на мое бледное лицо, на куртку, под которой скрывалась свежая рана. Он не стал спрашивать, зачем мне оружие. В те времена такие вопросы не задавали. Если человек с таким взглядом приходит среди ночи, значит, слова уже закончились.
— Деньги есть? — коротко спросил он.
— Денег нет, — честно ответил я. — Все забрали. Но я верну. Даю слово офицера.
Михалыч долго молчал. Он помнил меня еще зеленым лейтенантом. Помнил, как я вытаскивал его из-под обстрела, когда мы попали в засаду в первую командировку. Долг жизни — единственная валюта, которая не обесценивалась даже в эти проклятые годы.
— Пошли в подвал, — наконец бросил он, поворачиваясь ко мне спиной. — Подберем тебе инструмент.
Мы спустились по крутым деревянным ступеням в темноту подвала. Михалыч откинул брезент с длинного деревянного ящика и отступил в сторону.
— Выбирай.
Я смотрел на тусклый металл, разложенный на старом верстаке. В подвале у Михалыча время словно застыло где-то в конце восьмидесятых. Запах оружейной смазки, въевшейся в деревянные стены, действовал на меня лучше любого обезболивающего. Возвращал ясность мысли.
Я выбрал старый, проверенный временем автомат Калашникова со складным прикладом. 1974 года выпуска. Потертый, с царапинами на вороненой стали, но ухоженный так, словно только вчера сошел с конвейера. К нему четыре снаряженных магазина. Тяжесть свинца в брезентовом подсумке успокаивала. Вторым номером взял пистолет Макарова с глушителем. Вещь редкая, капризная, но в замкнутых пространствах незаменимая. И нож. Обычный армейский штык-нож с матовой черной рукоятью. Никакой романтики, только голая утилитарная функциональность.
Михалыч молча наблюдал, как я проверяю ход затвора, как загоняю магазин в приемник до сухого четкого щелчка. В его выцветших глазах не читалось ни осуждения, ни любопытства. Лишь горькое понимание человека, который сам не раз отправлял людей за черту.
— Бронежилет возьми, — глухо произнес он, кивнув на дальний угол подвала, где под куском старой парусины угадывались очертания тяжелой армейской сферы. — У тебя и так дыра в боку. Вторую не потянешь.
Я покачал головой.
— Лишний вес, Михалыч. Мне нужна скорость, а не броня. С этой плитой на плечах я буду двигаться как беременная баржа. Если дойдет до открытой перестрелки, значит, я уже проиграл. Моя задача — войти, забрать свое и выйти. Тихо.
Старик не стал спорить. Достал из металлического шкафчика тугой моток широкого медицинского пластыря и несколько армейских шприц-тюбиков.
— Тогда хотя бы затяни как следует и уколи вот это. Армейское обезболивающее. Снимет боль на пару часов, голову не замутит, если дозу не превышать. Но потом накроет так, что взвоешь. Используй только, когда пойдешь на штурм. Не раньше.
Я стянул куртку и свитер. Больничная повязка на правом боку уже пропиталась сукровицей и пожелтела. Михалыч помог мне туго, в несколько слоев, перетянуть ребра. Каждое движение отзывалось вспышкой режущей боли, но когда пластырь стянул разорванные ткани, дышать стало легче. Тело превратилось в единый жесткий каркас.
— Спасибо, отец, — сказал я, надевая свитер поверх перевязи.
— Если не вернешься... — начал он.
— Вернусь, — жестко оборвал я, глядя ему прямо в глаза. — Ты из тех, кого земля не принимает, пока они свое дело не доделают. Иди. И пусть Бог отвернется, когда ты будешь там работать.
Я вышел из дома Михалыча за два часа до рассвета. Город спал нездоровым сном. Дождь сменился мелкой колючей изморозью, которая оседала на асфальте тонкой коркой льда. Я шел пешком, избегая освещенных улиц. Автомат, спрятанный в длинную спортивную сумку, оттягивал плечо. Путь до Северного шоссе занял почти три часа.
Я двигался по обочинам, прячась в тени деревьев при появлении редких попутных машин. Мой разум работал в особом холодном режиме. Эмоции исчезли. Ни ненависти к Куму, ни страха за Сашку. Внутри осталась одна задача. Дистанция, сектор обстрела, пути отхода, слепые зоны. Человек — это просто механизм из костей и сухожилий. Если знать, куда нажать, механизм ломается. Этому меня учили долго и тщательно.
Заброшенный бетонный завод вынырнул из утреннего тумана, как скелет доисторического чудовища. Огромная территория, обнесенная высоким забором из бетонных плит. Поверху тянулась ржавая колючая проволока. Внутри возвышались силуэты полуразрушенных цехов и покосившихся кранов. Когда-то здесь кипела жизнь, строился город. Теперь это место стало тюрьмой.
Близко я подходить не стал, обогнул территорию по широкой дуге, увязая по щиколотку в раскисшей глине, и выбрал позицию на небольшом возвышении, поросшем густым колючим кустарником. Отсюда открывался вид на центральные ворота и внутренний двор, заваленный штабелями старого кирпича и ржавой арматурой.
Я лег на холодную мокрую землю, подстелив под себя куртку, достал из сумки старый армейский бинокль и приготовился ждать. Ждать — это девяносто процентов работы разведчика. Умение лежать неподвижно часами, не обращая внимания на холод, сырость, затекшие мышцы и тупую боль. Умение слиться с грязью, стать камнем, веткой, тенью.
С рассветом завод ожил. Из кирпичной будки у ворот вышли двое охранников. Классические быки из девяностых. Кожаные куртки. Один зевнул, почесал затылок и закурил, переминаясь с ноги на ногу. У второго под курткой явно угадывался укороченный автомат. Они чувствовали себя хозяевами. Не ждали нападения. Кому придет в голову штурмовать базу Питона? Милиция куплена, конкуренты запуганы, должники сломлены. Эта самоуверенность была их главным слабым местом.
Около восьми утра из глубины территории, от длинного ангара с выбитыми стеклами, вывели людей. Я плотнее прижал окуляры к глазам, затаив дыхание. Их было человек пятнадцать, оборванные, грязные, изможденные. Шли, сбившись в кучу, опустив головы. За ними следовали еще трое охранников с дубинками в руках. Должники. Те, кто не смог расплатиться с Питонов. Люди, которых вычеркнули из списков живых, превратив в бесправный рабочий скот.
Я скользил взглядом по лицам, выхватывая каждую деталь. Седой старик с разбитым лицом. А затем я увидел его. Сашка. Мой младший брат шел в самом конце колонны. На нем была чужая телогрейка, перепачканная цементом. Светлые волосы слиплись от грязи. Лицо осунулось. Он едва переставлял ноги, сгорбившись под тяжестью какого-то невидимого груза.
В этот момент один из охранников, проходя мимо, что-то рявкнул и с размаху ударил Сашку дубинкой по спине. Брат пошатнулся, упал на колени прямо в ледяную лужу. Охранник засмеялся, пнул его ботинком в бок, заставляя подняться. Сашка не сопротивлялся. Покорно встал, вытирая грязной рукой разбитую губу, и поплелся дальше.
Мои пальцы с такой силой впились в корпус бинокля, что заныли суставы. Внутри что-то оборвалось. Слепой, неконтролируемый инстинкт требовал вскочить, вскинуть автомат и высадить весь магазин в ублюдка, ударившего моего брата. Требовал разорвать его голыми руками, утопить в этой самой грязи. Я закрыл глаза и прижался лбом к холодной земле.
Дыши. Просто дыши. Один вдох, один выдох. Гнев — это роскошь, которую я не мог себе позволить. Гнев делает человека глупым, заставляет совершать ошибки, а моя ошибка будет стоить Сашке жизни. Я заставил себя успокоиться, загнал ярость в самый дальний темный угол сознания, запер на стальной замок и выбросил ключ. Я достану ее позже, когда придет время.
Я продолжил наблюдение. Весь день я пролежал в кустах, фиксируя каждую мелочь. График смены караула, маршруты патрулирования, количество людей. Насчитал одиннадцать вооруженных охранников. Трое на воротах, четверо патрулируют периметр. Остальные греются в бытовке рядом с ангаром, где держат пленников.
Оружие в основном гладкоствольное: помповые ружья, обрезы, у нескольких пистолеты Макарова и ТТ. Серьезного армейского вооружения я не заметил, кроме того укороченного автомата у старшего смены на воротах. Они не были профессиональными военными. Бандиты, умевшие пугать безоружных коммерсантов и избивать должников, но понятия не имевшие о тактике несения караульной службы. Курили на постах, собирались в кучке поболтать, оставляли огромные слепые зоны и ни разу не посмотрели наверх, на крыши полуразрушенных цехов.
Дождь лил, не переставая, превращая землю вокруг в скользкое месиво. Я не чувствовал ни ног, ни рук. Рана в боку превратилась в пульсирующий комок огня. Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая низкие тучи в грязно-багровый цвет, я достал армейский шприц-тюбик с обезболивающим. Сквозь стиснутые зубы ввел препарат в бедро, прямо через ткань свитера.
Через десять минут мир изменился. Холод отступил, боль в боку растворилась, превратившись в тупое отдаленное давление. В голове прояснилось, звуки стали резче, зрение острее. Я знал, что за эту иллюзию всемогущества придется заплатить страшную цену, когда препарат отпустит. Но сейчас мне нужно было только одно — идеальное послушное тело.
Стемнело быстро. Над заводом зажглись тусклые желтые прожекторы, выхватывая лишь небольшие участки территории и создавая еще больше глубоких теней. Пора. Я оставил сумку в кустах. Автомат перекинул за спину, затянув ремень так, чтобы оружие плотно прилегало к телу и не брякало. Пистолет с глушителем лег в кобуру на поясе. Нож — в ножны на груди, рукоятью вниз, для быстрого извлечения.
Лицо и руки я густо вымазал мокрой глиной, чтобы кожа не отсвечивала в свете фонарей. Я спустился с холма, двигаясь бесшумно. Мягкий перекат с пятки на носок, контроль каждого шага. Дождь был моим союзником. Он глушил звуки и заставлял охранников прятаться под козырьки крыш.
Я подошел к бетонному забору с восточной стороны, где находилась самая большая слепая зона. Здесь росли густые заросли бузины, вплотную примыкающие к стене. Я ощупал руками стык между плитами, уперся носком ботинка в выбоину и, подтянувшись на руках, бесшумно перевалился через гребень. Рана отозвалась тупым рывком, я на мгновение замер, стиснув зубы. Колючая проволока прорвала рукав куртки, царапнула кожу, но я даже не поморщился.
Спрыгнув на мягкий грунт по ту сторону забора, я замер, слившись с тенью от старой трансформаторной будки. Передо мной расстилался внутренний двор. В пятидесяти метрах правее горел свет в окнах бытовки. Оттуда доносился приглушенный смех и звуки радио. Впереди, метрах в двадцати, маячил силуэт патрульного. Он стоял под навесом старого цеха, укрываясь от дождя, и курил. Огонек сигареты пульсировал во тьме, выдавая его местоположение.
Я вытащил нож. Пистолет с глушителем — это хорошо, но даже он издает звук. Лязг затвора, хлопок газов, звук падающего тела. Нож не издает звуков, если уметь им пользоваться. Я начал сближаться. Шаг, остановка. Шаг, остановка. Двигался только тогда, когда порывы ветра шумели в ржавых конструкциях завода. Десять метров. Пять. Три.
Охранник ничего не подозревал. Он затянулся в последний раз, бросил окурок в лужу и отвернулся, собираясь продолжить обход. Я сделал последний стремительный рывок. Через секунду охранник уже оседал в моих руках. Ни единого крика, только тихий шелест одежды. Я подхватил его подмышки, не дав упасть, и оттащил в густую тень за опору цеха. Осторожно опустил на бетон. Пульса не было. Первая фигура убрана с доски.
Я вытер лезвие о его куртку, вернул в ножны и достал пистолет. Следующая цель — ангар, где держат пленников. Я двигался вдоль стены длинного кирпичного здания, стараясь не наступать на битое стекло и куски шифера. Дождь заливал глаза. Глина на лице начала подсыхать и стягивать кожу. До ангара оставалось метров тридцать, когда дверь бытовки с шумом распахнулась.
На улицу вывалился здоровенный парень в спортивном костюме. Он громко матерился, на ходу застегивая куртку.
— Да иду я, иду! — крикнул он кому-то внутрь. — Сказал же, проверю периметр и вернусь. Разнылись, блин!
Он направился прямо в мою сторону. Я вжался в нишу между кирпичными колоннами, задержал дыхание и поднял пистолет. Парень шел тяжело, хлюпая по лужам, глядя себе под ноги. Когда он поравнялся с нишей, расстояние между нами было не больше двух метров. Он остановился, достал пачку сигарет, чиркнул зажигалкой.
Вспышка пламени на долю секунды осветила мое лицо, вымазанное глиной. Парень замер. Зажигалка выпала из его рук. Он открыл рот, чтобы закричать. Рука дернулась к поясу. Два глухих хлопка прозвучали почти слитно. Сила удара отбросила его назад. Он рухнул на спину, раскинув руки в грязную воду. Я тут же оказался рядом, схватил его за воротник и затащил в ту же нишу. Сердце колотилось где-то в горле. Это было на грани. Если бы он успел крикнуть, вся база поднялась бы по тревоге.
Я присел на корточки, прислушиваясь. Тишина. Только шум дождя и далекая музыка из бытовки. Никто ничего не услышал. Осталось девять человек.
Я пересек открытое пространство короткими перебежками и оказался у стены ангара. Окна были забиты досками, но сквозь щели пробивался тусклый свет. Я приник к одной из них. Внутри ангар был перегорожен крупной ячеистой металлической сеткой, образуя подобие гигантской клетки. На бетонном полу, на брошенных фуфайках и грязных матрасах, сидели и лежали пленники. Воздух был сизым от табачного дыма и сырости.
У входа в клетку стоял грубый деревянный стол. За ним сидели двое охранников. Играли в карты, лениво перебрасываясь фразами. На столе лежала связка ключей и помповое ружье. Я искал глазами Сашку. Он сидел в самом дальнем углу клетки, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом. Не спал. Его плечи мелко вздрагивали.