— Ник, ну как тебе? Сделал уголок для Данилки, теперь у него своя комната.
Вероника стояла в прихожей с пакетом из «Магнита» в руке. На балконе, который ещё утром был её балконом, торчала кривая стена из гипсокартона с белой пластиковой дверкой. Из-за холодильника, который тоже стоял не там, где она его оставила, выглядывал брат — довольный, в домашних тапках, как у себя.
— Это мой балкон, — сказала Вероника.
— Был твой. А теперь детская. Я ж тебе лучше сделал.
Пакет она поставила на тумбу. Тихо. Молоко внутри глухо качнулось.
Глеб говорил мягко, по-родственному, без единого восклицательного знака. От этого было только хуже.
Квартира была её. Двушка на Чистопольской, шестьдесят два метра, девятый этаж, кирпич — досталась от тёти Зины, маминой сестры, по завещанию. Тётя умерла зимой. Вероника полгода отмывала, докупала, перетаскивала. Тётин раздвижной стол с круглыми ножками стоял у окна в гостиной — единственное, что она оставила как было.
Стол стоял теперь на кухне. У холодильника.
— Глеб, почему стол на кухне.
— Так в зале же Данилке играть негде. Ты не переживай, я аккуратно. Мы ж не чужие.
В гостиной на полу лежали гантели. Две по двадцать кило, одна разборная, блины стопкой у стены. Диван был сдвинут, на нём — раскрытая спортивная сумка. Из неё торчала мужская футболка.
— Ты переехал.
— Ну а что мне, на съёме сидеть? — Глеб развёл руками, будто это она поставила его в неловкое положение. — Тридцать пять в месяц за однушку отдавать чужому дяде, когда у родной сестры шестьдесят метров пустуют? Ник, ну смешно же. Поживу месяц-два. Может, до весны. Данилка в садик тут рядом устроится.
Данилке было четыре. Бывшая жена Глеба, Оксана, водила его то к матери, то к Глебу — как договорятся. Сейчас, видимо, договорились так, что Данилка стал поводом снести Веронике балкон.
— Я тебя не приглашала.
— А надо приглашение родному брату? — Он сказал это почти ласково. — Ты одна тут как сова в дупле. Свет не горит, ужин на одного. Я тебе же лучше делаю, Ник. Семью в дом возвращаю. А ты сразу — «не приглашала».
Вероника прошла к двери. Замок был новый. Серебристый, с глазком, которого утром не было.
— Замок поменял?
— Старый хлипкий совсем. Я надёжный поставил, врезной. — Глеб порылся в кармане, протянул ей ключ. — Держи. Себе я тоже один оставил, мало ли — ты задержишься, а нам с малым в туалет.
Ключ от собственной квартиры он выдавал ей с лица человека, который только что сделал доброе дело.
Она ключ взяла. Положила в карман. Промолчала.
Промолчать сейчас было дешевле, чем говорить. Говорить она будет потом, когда соберёт всё в одну кучу.
Из кухни послышалось:
— Верочка, это ты пришла? Ой, я тут чайник поставила, надеюсь, ничего?
На кухню вышла Алла. Бывшая свекровь. Та самая, с которой Вероника не виделась три года — с тех пор, как развелась с её сыном Артёмом. В кримпленовой блузке в крупный горох, с колечком с цирконом на пальце, Алла улыбалась так, будто они расстались вчера и по-доброму.
— А ты тут откуда, — сказала Вероника. Не вопросом. Просто вслух.
— Глебушка позвонил, говорит, тёте Алле негде, ремонт у неё. — Алла промокнула губы салфеткой. — Я ж на недельку всего. Поночую в зале на диванчике. Я ж тихая, ты меня и не заметишь.
В углу гостиной, на тумбочке, уже лежали её вещи: мешочек с какими-то камнями, связки сухой травы, перетянутые ниткой, плоская свеча в стакане. Кристаллы. Алла всегда возила это с собой.
— У тебя в квартире энергетика тяжёлая, Верочка, — сказала Алла мягко, без нажима, с заботой. — Я почищу. Бесплатно, по-родственному. Ты ж три года одна, оно и копится.
«Тётя Алла», которая Веронике никогда тётей не была, разложила травы в чужой гостиной и предложила почистить чужую энергетику.
Вероника пошла в ванную. Просто умыться. На полочке стоял мужской гель для душа и детская пена. Её собственный шампунь был сдвинут в угол, к стене.
Она постояла. Открыла кран. Закрыла.
Вернулась на кухню. Глеб как раз доставал из её холодильника её же сыр.
— Ник, ты ужинала? Садись, я тут пожарил. — Он кивнул на сковородку. — Картошки нажарил на всех. По-семейному.
Картошку он нажарил из её картошки, на её масле, на её плите. И позвал её за её тётин стол как гостью.
— Я не голодная.
— Ну вот вечно ты так, — вздохнул Глеб. Не зло. С грустью. — Я стараюсь, семью собираю, ужин на стол, а ты в позу. У тебя, Ник, реально с эмпатией проблема. Сколько живёшь одна — столько и колючая. Жалко тебя.
Вот это было новое. Раньше он давил жалостью наружу. Теперь развернул жалость внутрь — на неё же.
— Глеб. Сядь.
— Так я сижу.
— Сядь и послушай. Один раз.
Он сел, снисходительно. Алла осталась у стены, сложив руки на животе, с лицом доброй родственницы, готовой мирить.
Вероника не повысила голос. Она говорила ровно — так, как будто читала вслух чужую инструкцию по сборке.
— Ты приехал в квартиру, которая записана на меня. Полгода назад. По завещанию тёти Зины, нотариус Сагитова, на Декабристов. Свидетельство о праве собственности лежит в верхнем ящике комода, который ты передвинул в коридор. Это пункт первый.
Глеб открыл рот.
— Я не закончила. Ты снёс мне балкон — поставил гипсокартон без моего ведома, по тёплому остеклению, которое я делала в марте за сорок две тысячи. Это пункт второй.
— Ник, я ж для Данилки…
— Ты перетащил тётин стол, потому что тебе нужно было место под гантели. Не под детскую. Гантели стоят там, где «комната Данилки». Это пункт третий. Ты поменял замок в моей квартире и выдал мне ключ от моей квартиры, оставив дубликат себе. Пункт четвёртый.
Она перечисляла спокойно, загибая пальцы. Без злости. Хуже, чем со злостью.
— Ты позвал сюда Аллу — мать моего бывшего мужа, чужого мне человека, — и поселил её в моей гостиной. Не спросив. Пункт пятый. А теперь ты жаришь мою картошку на моей плите и говоришь, что это у меня проблема с эмпатией, потому что я не сажусь за свой собственный стол, который ты унёс на кухню. Пункт шестой.
Тишина.
— Глеб, давай вслух, чтобы и тётя Алла слышала. Ты въехал в чужую квартиру, перестроил её под себя, сменил замок и теперь объясняешь хозяйке, что она недобрая. Я ничего не переврала?
Глеб не нашёл, что сказать сразу. Это был первый раз за вечер, когда он молчал.
Алла шевельнулась у стены.
— Верочка, ну зачем ты так. Он же от души. По-семейному.
— Алла Петровна, ваши травы на тумбочке. Уберите их в пакет, пожалуйста.
Сказано было без крика. Алла моргнула. Улыбка осталась на лице, но стала на размер меньше.
Глеб собрался. Тихие не сдаются с первого захода — они меняют заход.
— Ну хорошо, — сказал он мягко, даже устало, как старший. — Допустим. Юридически — да, бумага на тебя. Но ты-то это всё не заработала, Ник. Тётка оставила. С неба упало. А у меня ребёнок, у меня жизнь рушится, мне реально негде. И ты будешь родного брата с малым на улицу, из-за квадратных метров, которые тебе вообще даром достались?
Вот он, бумеранг. Получил отпор — и тут же потребовал больше. Уже не «поживу месяц», а «ты не имеешь права меня выгнать, потому что не заслужила».
— Даром, — повторила Вероника.
— Ну а как. Не ты ж копила.
— Я тёте Зине четыре года меняла памперсы. Взрослые, по тысяче двести за пачку. Я к ней ездила через весь город после смены — два автобуса. Я ей лекарства возила, я с ней в больнице ночевала, когда у неё инсульт был. Где был ты, Глеб?
Она не повысила тон. Только остановилась на секунду. Поставила ладонь на стол — и убрала.
Одна секунда. Потом дальше, ровно:
— Тётя оставила квартиру мне, потому что видела, кто рядом был. А ты на похоронах спрашивал у меня, кто теперь хозяин жилья. Я помню. Стояли у подъезда, ты в чёрной куртке, и ты спросил: «Так теперь это чьё?»
Глеб дёрнул плечом.
— Не говорил такого.
— Говорил. Но это уже неважно.
Алла решила, что пора спасать. Она шагнула к столу, заговорила мягко, обволакивающе:
— Дети, ну хватит. Давайте по-хорошему. Глебушка, может, и правда оформить как-то, чтоб у Данилки прописка была? Раз уж он тут жить будет? По-семейному. Я вот думаю, Верочка не против, она ж добрая на самом деле.
— Прописать ребёнка, — сказала Вероника. — Чтобы потом нельзя было выписать без суда. Это вы по-семейному предлагаете, Алла Петровна?
Алла осеклась. Цирконовое колечко крутанулось у неё на пальце.
— Я ничего такого…
— Глеб. — Вероника повернулась к брату. — Сколько ты заплатил за гипсокартон на балконе?
— Ну… тысячи три. Профиль, лист.
— А за «надёжный замок»?
— Полторы.
— Четыре с половиной. Запомни цифру. Это всё, что ты вложил в квартиру, которую решил считать своей. Четыре с половиной тысячи против моих четырёх лет.
Глеб попытался зайти с последнего козыря — того, который у тихих всегда в рукаве.
— Ты семью разрушаешь, Ник. Из-за денег. Родная кровь — это святое, а ты…
— Святое, — повторила Вероника.
Это слово она повторила тихо. И впервые за вечер посмотрела на него долго.
— Святое было, когда я тебе на свадьбу с Оксаной отдала сто тысяч. Не вернул. Святое было, когда я тебе на «бизнес» с автомойкой перевела семьдесят. Где автомойка, Глеб? Святое — это когда ты мне на день рождения за восемь лет ни разу не позвонил, но приехал хоронить тётю и спросил, чьё теперь жильё.
Глеб молчал. Картошка на сковородке остыла.
— Я не разрушаю семью, — сказала Вероника, садясь напротив. — Ты приехал не к сестре. Ты приехал к шестидесяти метрам. Просто раньше у меня этих метров не было, и ты не приезжал.
Она встала. Прошла в коридор. Открыла верхний ящик комода — того самого, который Глеб выпихнул из гостиной. Достала синюю папку. Вернулась. Положила на стол. Не раскрыла.
— Здесь свидетельство о собственности, договор на остекление балкона и платёжки. Если хочешь «по-семейному рассудить» — рассудим. Только в суде на меня работает бумага, а на тебя — гантели на полу.
Глеб посмотрел на папку. Не притронулся.
— Завтра к девяти ты вывозишь свои вещи. Гипсокартон я снесу сама, мне не привыкать. Замок я сегодня вечером меняю обратно — мастер уже едет. Ключ, который ты мне выдал от моей квартиры, можешь оставить себе на память.
— Ник, ну ты чего… куда я с ребёнком…
— Туда же, откуда привёз. К Оксане. К матери. На съём за тридцать пять. Это не мой вопрос, Глеб. Это был не мой вопрос никогда.
Глеб встал. Тихие в проигрыше становятся обиженными — он стал.
— Ты пожалеешь. Останешься совсем одна. Кто к тебе придёт, когда заболеешь? Сова в дупле.
— Бывает, — сказала Вероника.
Алла торопливо складывала травы в пакет. Камни ссыпала горстью, не пересчитывая.
— Я, наверное, к Артёмчику поеду, — пробормотала она. — У меня там тоже… дела.
— Поезжайте, Алла Петровна. Свечку не забудьте, она у вас за тумбочкой укатилась.
Свеча в стакане лежала на боку у плинтуса. Алла нагнулась, достала, сунула в пакет. Колечко звякнуло о стакан.
В дверь позвонили. Мастер.
Пожилой мужчина в синей робе, с чемоданчиком, оглядел прихожую.
— Замок менять? Этот, врезной?
— Этот, — сказала Вероника. — И ещё на балконную дверь поставьте, раз уж тут такое.
Мастер кивнул на гипсокартонную перегородку:
— Это ломать будете? Я могу за полчаса снять, мне без разницы. Лист да профиль, копейки.
— Снимайте.
Глеб застёгивал спортивную сумку. Гантели остались стоять — двадцать кило не унесёшь в одной руке с сумкой и ребёнком.
— Гантели завтра, — буркнул он.
— Завтра до девяти.
Он постоял в дверях, ожидая, видимо, что она передумает. Что вот сейчас включится «родная кровь» и она скажет «ну ладно, оставайся». Вероника смотрела, как мастер откручивает первый винт из перегородки.
Глеб ушёл. Дверь за ним щёлкнула — пока ещё старым замком.
Алла вышла следом, прижимая к груди пакет с травами. На пороге обернулась:
— Ты зря так, Верочка. Мы ж по-доброму хотели.
— Дверь придержите, Алла Петровна. Сквозит.
Мастер снял первый лист гипсокартона. За ним открылось окно — её балкон, тёплое остекление, вид на двор и тополя. Лист он прислонил к стене.
— Хозяйственный, видать, брат, — заметил мастер беззлобно. — Только криво поставил. Профиль не по уровню. У вас тут на два сантиметра завал.
— Снимайте всё, — сказала Вероника. — И стол потом помогите обратно в комнату занести. Тяжёлый, дубовый.
К десяти вечера балкон снова был балконом. Замок — новым, но уже её. Тётин стол стоял у окна, на старом месте, на круглых ножках. Гантели Вероника составила у двери — пусть забирает.
Глеб не приехал ни в девять, ни к обеду. Гантели простояли три дня. На четвёртый она позвонила Оксане, и та прислала какого-то парня на «Газели» — забрать «Глебовы железки». Парень забрал, расписался на бумажке, которую Вероника на всякий случай попросила подписать. Про Глеба сказал коротко: «А он у тёщи теперь, у Оксаниной матери. Ругаются».
Про Аллу узналось через месяц — случайно, в очереди в поликлинике, от соседки тёти Зины, которая когда-то Аллу в лицо знала. Алла переехала к Артёму. Артём, говорят, не очень рад: кристаллы по всей квартире, травы на кухне, и каждое утро — про энергетику.
Глеб написал один раз, в мессенджере, через полтора месяца. Длинно. Про то, что она его не так поняла, что он хотел как лучше, что родная кровь — это святое и что он её прощает. Вероника прочитала до середины. Статус «в сети» у неё в тот вечер выключаться не торопился — она просто закрыла чат и не ответила.
Свидетельство о собственности она переложила из комода в сейф — маленький, навесной, купила на маркетплейсе за полторы тысячи. Прикрутила сама, в кладовке, повыше. Папку убрала туда же.
Ключ запасной от старого замка, тот, что Глеб ей торжественно вручил, она нашла потом в кармане куртки. Подержала в руке. Бросила в банку с гвоздями на балконе — мало ли, в хозяйстве сгодится.