— Лена, ну ты же все равно на работу на автобусе ездишь, — сказала Света и поставила кружку на самый край стола. — А мне завтра к врачу. Потом через день опять. Такси сейчас как крыло от самолета стоит.
— Свет, ты же за рулем давно не сидела, — сказала Елена.
— Сидела. Осенью у Таньки брала. Я аккуратно. Мне бы только по врачам, честное слово. Я же не кататься.
Потом Елена чаще всего вспоминала именно это "честное слово": тихое, почти в выдох.
После развода Светлана часто жаловалась то на сердце, то на давление. Сидела теперь за кухонным столом в сером вязаном кардигане, без косметики, с волосами, собранными резинкой. Мама звонила Елене через день:
— Ты там Светку не бросай. Она одна теперь. Ты старшая.
От слова "старшая" Елена с детства напрягалась: после него обычно просили уступить Светлане.
Машина у Елены была не новая, зато своя. Светло-серая, купленная в кредит еще давно, когда дочь Аня ходила в пятый класс, а Витя клялся, что будет сам менять масло и мыть коврики каждую субботу. Масло он иногда менял, коврики мыла Лена. Машина жила во дворе под окнами, зимой покрывалась коркой льда, летом собирала пыль от тополей, но позволяла Елене уехать, когда нужно. В выходной можно было поехать на рынок и не тащить сумки в автобусе. Можно было сорваться к подруге в соседний район. Можно было просто посидеть за рулем пять минут после работы и не идти сразу домой, где раковина, ужин и вечное "мам, где зарядка?"
Но Светлана смотрела так, будто речь шла не о машине, а о спасательном круге.
— На сколько тебе? — спросила Елена, хотя уже понимала, что отдаст ключи.
— На пару недель. Максимум. Мне надо обследоваться, Лен. Я боюсь.
Елена вытерла руки о полотенце, достала из прихожей запасной ключ с брелоком в виде облезлой клубнички и положила на стол.
— Только аккуратно. И бензин сама, ладно?
— Конечно! Ты что, за кого меня держишь?
За сестру, подумала Елена. За младшую сестру, которая в детстве таскала ее колготки без спроса, потом помаду, потом просила деньги из копилки "до зарплаты", а теперь вот машину. Но вслух сказала:
— Права с собой?
— Да, конечно.
— Документы в бардачке. В страховку сейчас впишем, это быстро. Если что — звони.
Светлана взяла ключи обеими руками, как будто они были горячие.
— Спасибо тебе. Правда. Я бы без тебя не справилась.
Елена тогда даже на минуту перестала думать, что ее просто попросили о новой услуге.
Первые дни ничего не происходило. Светлана присылала короткие сообщения: "Доехала", "Жду приема", "Пробка ужасная", "Устала, но ничего". Елена смотрела на эти сообщения на работе, между таблицами и звонками, и вздыхала. Жалко было сестру: развод, пустая квартира, непонятное здоровье.
Витя, правда, ворчал.
— Ты ей машину отдала, а сама опять с авоськами потащишься. Светка у тебя как кошка: где теплее, там и дом.
— Ей тяжело.
— Всем тяжело. Только не все чужие машины берут.
— Она не чужая. Она моя сестра.
Витя пожал плечами и ушел смотреть футбол. Елена обиделась на него за сухость, но где-то глубоко что-то кольнуло. Витя мог быть грубоват, зато иногда попадал точно.
Штраф пришел в четверг утром.
Телефон на подоконнике коротко дзынькнул. Уведомление из приложения. Сумма была не такая, чтобы падать в обморок, но неприятная. Дата — вторник. Время — вечер. Место — участок дороги далеко от поликлиники.
Во вторник Светлана писала: "Я у эндокринолога, народу тьма". Эндокринолог, насколько помнила Елена, принимал совсем в другой стороне. Конечно, человек мог потом заехать в аптеку, к подруге, за хлебом. Но тот район вечером никак не ложился на больничный пол, бахилы и "народу тьма".
На фотографии с камеры было видно только номер и заднюю часть машины. Никакой сестры, никакого лица. Только факт: машина была там.
Елена набрала Светлану.
— Свет, привет. Ты во вторник куда после врача ездила?
На том конце что-то зашуршало. Потом сестра ответила слишком бодро:
— Во вторник? Домой. А что?
— Штраф пришел. Район совсем не больничный, вечер.
— Там? Ой, Лена, я, наверное, объездом поехала. Там пробки были. Навигатор завел, я сама не поняла куда.
Елена посмотрела на мокрую чашку в руке. Капля воды стекла по пальцу в рукав.
— Ты превысила.
— Господи, прости. Я оплачу. Просто у меня после врача голова кругом была. Там такая врачиха, знаешь, сидит, как прокурор. Я вышла никакая.
Елена услышала "прокурор" и крепче сжала мокрую чашку.
— Ладно, — сказала Елена. — Я оплачу, пока действует льгота. Потом переведешь.
— Конечно, Леночка. Я сейчас в очереди, потом наберу.
Елена убрала телефон и не сразу вернулась к делам. Стояла у раковины, слушала, как в ванной капает кран, и не могла отделаться от мысли про тот район.
Светлана вечером перевела деньги, даже на двести рублей больше: Елена усмехнулась и решила не придираться. Ну мало ли. Правда навигатор завел. Правда после врача плохо. Нельзя же из одного штрафа делать семейный суд.
Через неделю пришло уведомление о парковке.
Не штраф. Просто списание с привязанной карты за платную стоянку у торгового центра в другом районе. Время — субботний день. В субботу Светлана должна была сдавать анализы: натощак, рано утром, "потом домой и лежать".
Елена сидела в прихожей на пуфике, в одной руке телефон, в другой пакет с мусором. Из кухни пахло ужином. Аня проходила мимо с наушниками.
— Мам, ты чего как памятник?
— Да так.
— Опять тетя Света?
Елена подняла глаза.
— Почему опять?
Аня сняла один наушник.
— Ну у тебя лицо такое бывает, когда бабушка звонит или тетя Света что-нибудь просит.
Ане было девятнадцать, и она замечала детали.
Елена не позвонила Светлане сразу. Было в этом что-то унизительное: взрослая женщина, старшая сестра, сидит и высчитывает, куда младшая ездила на ее машине. Но закрыть глаза уже не получалось.
Вечером, когда Светлана сама написала: "Лен, завтра можно машину? Мне к неврологу", Елена набрала ее.
— Свет, ты в субботу была в торговом центре?
Молчание было недлинным, но пустым.
— Я? А, да. Заехала. Мне надо было колготки купить. У меня порвались прямо после анализов. Не идти же с голыми ногами.
— В торговый центр после анализов натощак?
— Лена, ну не устраивай допрос. Я не имею права купить колготки?
— Имеешь. Только ты сказала, что поедешь домой и будешь лежать.
— Я и лежала потом! Господи, ты как мама. Машину дала и теперь отчет требуешь за каждый метр?
— Я не отчет требую. Я хочу понимать, где моя машина и почему с моей карты списывают парковку.
— Я переведу! Сколько там? Пятьдесят рублей? Сто? Лена, не смешно.
— Дело не в ста рублях.
— Конечно, дело в контроле. Ты всегда такая была.
Елена услышала знакомое "ты всегда такая была" и устало закрыла глаза.
— Завтра машину не бери, — сказала Елена.
— Что?
— Пока не разберемся, не бери.
— Мне к неврологу!
— Запись покажешь?
— Ты серьезно?
— Да.
Светлана коротко засмеялась.
— Прекрасно. Родная сестра требует справку, чтобы помочь. Спасибо, Лена. Очень по-семейному.
Она сбросила звонок.
В комнате Витя спросил, не подгорел ли лук. Подгорел. На сковородке чернели края, и кухня наполнилась горьким дымком. Елена выключила плиту, открыла форточку. Холодный воздух ударил в лицо.
Днем позвонила мама.
— Лена, что у вас там опять?
Елена даже не удивилась. В семейных делах мама работала быстрее любой почты.
— Ничего.
— Света плачет. Говорит, ты ей машину не даешь, а ей плохо.
— Мам, я дала ей машину. Она ездила не только к врачам.
— Ну и что? Человек развелся, ей надо отвлечься. Ты же не бедная.
Елена чуть не рассмеялась. Кредит почти выплачен, холодильник гудит как трактор, зуб у Вити просит коронку, Ане нужны деньги на практику, но снаружи все прилично: значит, не бедная.
— Мам, она мне врала.
— Ой, Лена, все мы иногда не договариваем. Не будь жесткой. Ты старшая.
Елена сжала телефон крепче.
— Мам, я на работе. Потом поговорим.
— Только не ссорьтесь. У меня давление.
Елена отключилась и положила телефон экраном вниз. Коллега Марина заглянула через перегородку.
— Лен, ты белая какая-то. Все нормально?
— Семья.
В пятницу вечером Елена вернулась домой с двумя пакетами продуктов. Аня сидела на кухне с ноутбуком, Витя пил чай.
— Мам, — сказала Аня, не поднимая глаз. — Тебе лучше сесть.
— Только не говори, что тебя отчислили.
— Нет. Хуже. Тетя Света танцует.
Витя поднял нож.
— В смысле, танцует? Все люди иногда танцуют.
— Не так.
Аня развернула ноутбук. На экране была страница танцевального клуба: зеркальный зал, женщины разных возрастов в ярких юбках, тренер с гладким пучком, объявления об открытом вечере и любительском выступлении.
На одной фотографии, чуть сбоку, стояла Светлана.
Елена сначала даже не узнала ее: красная юбка, подкрашенные губы, голова откинута назад от смеха.
— Это когда? — спросила Елена.
— Смотри дату. Вторник. И еще вот.
Аня пролистала. Еще публикации с репетиций: та же красная юбка, зеркальный зал, подписи про подготовку к открытому вечеру.
Елена села.
В кухне стало тихо. Только селедочная бумага шуршала под Витиными пальцами.
— Ну, диагноз явно не в поликлинике ставили, — сказал он наконец.
— Вить.
— Молчу.
Но он не злорадствовал. И от этого Елене стало еще тяжелее. Лучше бы сказал что-нибудь резкое. А он посмотрел на нее и тихо добавил:
— Лен, я понимаю, если бы она сказала: хочу на танцы, дай машину. Ты бы, может, и дала. Но она из тебя дурочку сделала.
Слово ударило больнее, чем хотелось. Елена не считала себя дурочкой. Но перед сестрой и мамой действительно становилась слишком уступчивой.
— Может, она боялась сказать, — пробормотала Елена.
Аня посмотрела на нее через стол.
— Мам, она тебе врала про врачей. И штрафы тебе приходят. Это не "боялась сказать".
Дочь сказала взрослым голосом, и Елена вдруг увидела в ней молодую женщину, которая уже кое-что понимает.
— Я поеду к ней, — сказала Елена.
— Сейчас? — Витя посмотрел на часы. — Девятый час.
— Сейчас.
— Я с тобой.
— Не надо. Это между нами.
Она надела пальто, сунула ноги в сапоги, не сразу попала в молнию. Руки дрожали не от страха: сейчас придется спросить Светлану прямо.
Светлана жила в старом доме в соседнем районе, в квартире, где после развода осталась прежняя мебель. Подъезд пах кошачьим кормом и мокрыми тряпками. Лифт стоял с открытыми дверями и темной кабиной, и Елена поднималась пешком.
Светлана открыла не сразу. За дверью что-то упало, потом щелкнул замок. На пороге сестра появилась в халате. Но лицо было накрашено. И волосы уложены. Халат на ней смотрелся как занавеска, которой торопливо прикрыли сцену после спектакля.
— Лена? Что случилось?
— Можно войти?
— Поздно уже.
— Света.
Сестра отступила.
В коридоре на стуле лежала красная юбка. На полу стояла спортивная сумка, из нее выглядывал край блестящей туфли. Елена посмотрела на туфлю, потом на Светлану.
— Ты была у врача? — спросила Елена.
Светлана скрестила руки.
— Сегодня? Да.
— Не сегодня. Во вторник. В субботу. В те дни, когда брала машину.
— Лена, я не обязана...
— Обязана, если берешь мою машину под конкретный предлог. Не вообще "дай покататься", а "мне плохо, мне к врачу, я боюсь".
Светлана отвернулась и прошла на кухню. Елена за ней.
Кухня была маленькая, с желтыми фасадами, которые они вместе выбирали еще до Светланиной свадьбы. На подоконнике стоял засохший базилик в горшке, на столе — тарелка с двумя мандаринами и смятый магазинный чек.
— Ну да, — сказала Светлана. — Я ходила на танцы. Довольна?
— Нет.
— Что "нет"?
— Не довольна. Я вообще не понимаю, зачем ты врала.
Светлана резко повернулась.
— А если бы я сказала? Ты бы что сказала? "Света, какие танцы, у тебя давление". Мама бы сказала: "В твоем возрасте юбками трясти стыдно". Витя твой бы хмыкнул. Все бы хмыкнули. А я после развода полгода как в аквариуме сидела. Я утром просыпалась и думала: зачем?
Елена молчала.
— А там музыка. Там женщины нормальные. Одной пятьдесят восемь, она лучше нас всех двигается. Другая после операции пришла, потихоньку. Никто не спрашивает, почему муж ушел, почему ты одна. Там просто говорят: "Света, держи спину". И все. Я там хоть человеком себя почувствовала.
Голос у нее дрогнул, но слез не было. И Елена вдруг поняла самое неприятное: Светлана говорит правду. Не всю, но правду. Она действительно ожила на тех фотографиях.
— Почему тогда нельзя было сказать мне? — тихо спросила Елена.
— Потому что ты правильная.
— Это теперь ругательство?
— Другим рядом с тобой тяжело.
Елена усмехнулась, но без веселья.
— Красиво сказала. Только штрафы приходят мне. Парковка списалась с моей карты. По бензину у меня тоже есть вопросы. Это тоже потому что я правильная?
Светлана опустила глаза.
— Я собиралась вернуть.
— Что вернуть? Деньги? Доверие? Или те вечера, когда я сидела и думала, что у тебя серьезные проблемы со здоровьем?
— У меня есть проблемы.
— Я не спорю. Но танцевальный клуб не эндокринолог.
На кухне повисла тишина. За стеной хлопнула дверца шкафа. Где-то тонко звякнула ложка о стакан.
Светлана села на табурет.
— Мне стыдно было, — сказала она тише. — Сорок три года, разведенка, на работе девочки молодые смеются, мама жалеет. А тут я купила юбку. Красную. Встала перед зеркалом и увидела не больную Свету, не брошенную Свету, а просто себя. Я испугалась, что вы это отнимете.
— Кто "вы"?
— Все.
— Я отдала тебе машину, Свет. Не отнимала.
— Под врачей.
— Потому что ты попросила под врачей!
Елена сказала громче, чем собиралась. Светлана вздрогнула. Елена провела ладонью по лицу.
— Прости. Но ты сейчас так говоришь, будто я сама придумала твою ложь и сама виновата, что в нее поверила.
Светлана ничего не ответила.
— Я бы, может, правда не поняла сразу, — продолжила Елена. — Может, сказала бы глупость. Может, посмеялась бы про красную юбку. Я тоже не святая. Но ты не дала мне шанса быть нормальной сестрой.
Светлана встала, достала из сумки ключи от машины и положила на стол. Брелок-клубничка стукнулся о клеенку.
— Забирай.
— Заберу.
— И что теперь? Расскажешь маме?
— Маме сама расскажешь.
— Я не буду.
— Будешь, если хочешь, чтобы я не слушала потом про твои жалобы и свою жестокость.
Елена достала телефон, открыла заметки, где уже записала расходы, которые могла подтвердить уведомлениями и оплатами: штраф, парковка, примерный бензин, еще один штраф, который пришел днем, пока она ехала с работы. Тоже в том же районе, только в другой день.
— Вот это ты мне переводишь до конца месяца. Если сразу не можешь, частями. Но сама. Не через маму, не "потом", не "ой забыла".
Светлана посмотрела на экран.
— Ты прям список составила.
— Да.
— Раньше ты такой не была.
— Раньше я платила сама.
Светлана хотела что-то сказать, но не сказала. Села обратно, взяла мандарин, начала ковырять кожуру ногтем. Запах пошел резкий, новогодний, совсем не к месту.
— Мне конкурс через месяц, — сказала она после паузы.
— И?
— Ничего. Просто сказала.
— Свет, я не против твоих танцев. Я против лжи. Против того, что ты делаешь из болезни пропуск. Против того, что я узнаю о твоей жизни из камеры на дороге и из интернета.
Светлана усмехнулась:
— Камеры нынче честнее родственников.
— Иногда да.
Елена ушла без объятий. На улице моросил мелкий дождь, машина мокла под фонарем. Она села за руль, положила руки на него и несколько минут просто сидела. В салоне пахло слабым ароматизатором "ваниль", который Светлана повесила без спроса.
Дома Витя не спал. Сидел на кухне, пил чай.
— Ну? — спросил он.
— Забрала ключи.
— Скандал был?
— Был разговор.
— Это у вас называется скандал?
Елена повесила пальто на спинку стула.
— Она танцует. Ей там хорошо.
— А тебе?
Елена не сразу ответила. Налила себе чай, хотя не хотела.
— А я опять оказалась крайней. Если отказываю — жестокая. Если даю — мной пользуются. Если спрашиваю — контролирую. Если молчу — сама виновата.
Витя помешал чай ложкой.
— Значит, перестань.
— Легко сказать.
— Не легко. Но можно.
На следующий день мама позвонила в десять утра.
— Леночка...
Все. Можно было не продолжать.
— Мам, если про Свету, я слушаю только факты.
— Какие факты? Она мне сказала, что ты устроила ей унижение из-за каких-то танцев.
Елена выжала тряпку.
— Она сказала, что брала машину под врачей, а ездила на танцы?
— Ну... она боялась.
— Она сказала, что штрафы приходили мне?
— Лена, не в деньгах счастье.
— Счастье не в деньгах. Но штрафы оплачиваются деньгами.
Мама замолчала.
— Это жестоко, — сказала она наконец.
— Может быть.
— Семья должна помогать.
— Должна. Но помощь — это когда человек просит честно. А когда он придумывает болезнь, чтобы взять машину, это уже не помощь.
— Она не придумывала болезнь.
— Я не говорю, что она здорова. Я говорю, что в те дни она была не там, где сказала. Этого достаточно.
Елена сама удивилась, как звучит ее голос. Без крика, без оправданий. Раньше она бы уже объясняла, доказывала, смягчала, добавляла: "Я не против Светы, ты не думай". Теперь не добавила.
— И что, ты теперь с сестрой не будешь общаться? — спросила мама трагически.
— Буду. Когда она перестанет делать меня виноватой за свои решения.
— Ох, Лена...
— Мам, все. Потом поговорим.
Она отключилась и поняла, что сердце не колотится.
Через два дня Светлана перевела первую часть денег. Без сообщения. Просто перевод и короткое: "Остальное позже".
Елена ответила: "Хорошо".
Рука тянулась написать еще: "Ты как?" или "Не обижайся".
Машина вернулась к Елене, и это оказалось приятно. Она сама заехала на мойку, сама выкинула ванильный ароматизатор, протерла панель влажной салфеткой. В бардачке нашла старую Светину помаду, несколько мелочей из танцевальной сумки и упаковку от леденцов. Помаду положила в пакет, леденец оставила себе.
В воскресенье Светлана пришла сама. Елена открыла дверь и увидела сестру с пакетом мандаринов.
— Ты у меня помаду забыла, — сказала Елена.
— Знаю. Я за ней и зашла. И не только.
Светлана выглядела обычной: джинсы, куртка, волосы распущены, под глазами тени. Не больной и не праздничной.
Они сели на кухне. Витя деликатно ушел в комнату, но дверь оставил приоткрытой. Аня была у подруги.
— Я маме сказала, — начала Светлана.
— Все?
— Что на танцы хожу. Что машину брала не только к врачам. Про штрафы сказала. Про то, что тебе должна, тоже.
— И?
— Плакала. Сначала она. Потом я. Потом она сказала, что в нашем роду женщины всегда терпели, а танцы — это дурь.
Елена не выдержала, фыркнула.
— Прости.
— Ничего. Я тоже потом фыркнула. Мама обиделась.
Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.
— Лена, — сказала Светлана, когда смех стих. — Я правда виновата. Не за танцы. За вранье. За машину. За то, что тебя крайней сделала. Я не знаю, как нормально просить. У меня получается или жаловаться, или нападать.
Елене хотелось сразу сказать: "Да ладно". Старое, привычное, спасительное. Но она прикусила язык.
— Спасибо, что сказала, — ответила она наконец.
Светлана кивнула.
— Остальное переведу после зарплаты. И бензин тоже. Только я не знаю точно...
— Я примерно посчитала. Без фанатизма.
Они пили чай. Светлана рассказывала про танцы уже без шпионского шепота: тренер строгая, юбка неудобная, на первом занятии она чуть не упала, потому что решила, будто тело все еще двадцатилетнее. Елена слушала и видела: сестре важно не одобрение, а чтобы над ней не смеялись.
— Ты могла бы прийти посмотреть, — сказала Светлана осторожно. — На открытый вечер. Не обязательно. Просто если хочешь.
Елена помешала чай.
— Я подумаю.
— Только Витю не бери. Он будет смотреть с суровым видом.
Из комнаты донеслось:
— Я все слышу.
— Вот поэтому и не бери, — шепнула Светлана.
Открытый вечер был через три недели. Елена долго решала, идти или нет. Можно было закрыть тему и жить дальше. Но внутри оставалась заноза. Не только обида. Еще любопытство: какая такая жизнь открылась Светлане, что она ради нее наврала всем?
В итоге Елена пошла. Одна.
Танцевальный клуб оказался в одном из старых районных зданий. Лестница пахла деревом и краской, на стенах висели афиши кружков, у входа в зал стоял кулер и коробка с бахилами. Елена даже усмехнулась: бахилы все-таки были, только не больничные.
В зале собрались разные женщины: кто-то пришел прямо после работы, кто-то успел накрасить губы у зеркала. Мужчин было мало: пара мужей у стены, один сын с телефоном, пожилая женщина на стуле с сумкой на коленях.
Светлана увидела Лену не сразу. Стояла у зеркала, поправляла красную юбку. Потом обернулась, замерла.
Светлана улыбнулась.
Музыка началась негромко. Никакого большого театра. Женщины сбивались, смеялись, ловили ритм, кто-то забывал поворот, тренер щелкала пальцами и шептала: "Спина, девочки, спина". Светлана танцевала не идеально. Иногда слишком старалась, иногда теряла шаг. Но лицо у нее было живое. То самое, с фотографии.
Елена сидела у стены, смотрела на Свету и уже не могла злиться.
После выступления Светлана подошла раскрасневшаяся, с мокрыми висками.
— Ну как? Только честно.
Елена посмотрела на нее.
— Живая ты там.
Светлана сглотнула.
— Это хорошо?
— Это заметно.
Они стояли у стены. Вокруг шумели женщины, кто-то доставал пирожки из контейнера, кто-то фотографировался, кто-то ругал колготки.
— Я машину больше не попрошу, — сказала Светлана.
— Под врачей?
— Вообще.
— Если будет настоящий врач и правда нужно, позвонишь.
— А если танцы?
— Автобус ходит.
Светлана засмеялась.
— Ходит, зараза. Редко, но ходит.
Через месяц Светлана вернула все деньги. Последний перевод сопровождался сообщением: "За штрафы, парковку и мою дурость".
Елена написала: "Принято".