— Галочка, ты только не пугайся, — сказала Лида в трубку таким голосом, каким обычно просят сесть, прежде чем продолжить разговор. — Мне врач сказал, что после выписки одной нельзя. Совсем нельзя. Там швы, давление, слабость… Я же у себя в квартире с лестницы упаду, и кто меня поднимет? Соседка Валя? Она сама как табуретка на трех ножках.
Галина в это время стояла на кухне и резала лук для котлет. Лук был злой, слезы текли сами, поэтому она сначала даже не поняла, плачет она от жалости к сестре или от обычного репчатого безобразия.
— Лид, ну что ты сразу про лестницу, — сказала она, прижимая телефон плечом. — Выпишут — приедешь ко мне. Комната у нас свободная, Сережа сейчас в общаге, кровать есть. Поживешь недельку-другую, оклемаешься.
На том конце стало тихо. Потом Лида всхлипнула.
— Ты у меня одна, Галка. Я всегда знала.
Галина посмотрела на фарш и почему-то вздохнула не как спасительница, а как человек, который только что сам себе подписал командировочное удостоверение на чужую болезнь.
Но что делать? Сестра есть сестра.
Лида была младше Галины на четыре года, но всю жизнь умела устраиваться так, будто младше она лет на двадцать. С детства рядом с ней обязательно находился кто-то старший, кто подхватывал ее тревогу и нес дальше как свою. С годами мало что изменилось: Лида терялась перед трудностями так убедительно, что окружающие сами начинали искать ей выход. Квартира была своя, но на пятом этаже без лифта, и это теперь стало главным доказательством мировой несправедливости.
Операция у Лиды была не страшная, плановая, но все равно больница есть больница. После нее любая женщина становится немного ребенком: чужой халат кажется колючим, врач говорит как из тумана, а медсестра смотрит устало, и ты стараешься занимать меньше места. Галина это понимала. Она и сама когда-то лежала с аппендицитом и помнила, как хотелось, чтобы рядом был человек, который принесет чистые носки и не будет спрашивать, почему ты такая бледная.
Выписали Лиду в среду, под дождь.
Галина взяла на работе полдня за свой счет, потому что начальница Татьяна Петровна, женщина строгая, но не каменная, сказала:
— Езжай, Морозова. Только отчет по поставщикам в пятницу чтоб был. Сестра сестрой, а НДС сам себя не сведет.
Галина кивнула. С НДС и правда лучше было не спорить.
У больницы пахло мокрыми листьями, сигаретами и чем-то кислым, медицинским. Лида вышла в сером пальто, с пакетом, где торчали тапочки и бутылка минералки. Лицо у нее было страдальческое, как у актрисы перед крупным планом.
— Осторожно, — сказала Галина, подхватывая ее под локоть.
— Я как хрустальная, — прошептала Лида.
— Хрустальная ты была в семнадцать, когда на дискотеку в босоножках по снегу пошла. Сейчас ты просто после операции.
Лида обиделась на полминуты, потом попросила поправить шарф.
Дома Галина постелила ей свежее белье, поставила рядом воду и лекарства, а на тумбочку — маленькую вазочку с тремя хризантемами. Муж Николай заглянул в комнату, сказал:
— Выздоравливай, Лидок.
— Спасибо, Коля. Ты у нас золотой.
Коля почему-то сразу кашлянул и ушел чинить полку в прихожей, хотя полка держалась уже пятнадцать лет и не просила вмешательства.
Первые два дня все было почти торжественно. Галина варила куриный бульон, покупала творожки без сахара, записывала в блокнот, когда какую таблетку дать. Лида лежала, благодарила, иногда охала. Галина даже чувствовала себя нужной. С заботой так бывает: сначала тебе кажется, что ты ангел в домашнем халате, а потом вдруг понимаешь, что тебе самой тоже нужен чай, тишина и чистая кружка.
На третий день Лида освоилась.
— Галочка, а можно чай не в этой кружке? У нее ручка неудобная.
— Конечно.
— И лимончик тоненько. Толстый мне кислый.
— Лид, лимон он весь кислый.
— Ты поняла, как я люблю.
Галина поняла. Она вообще быстро понимала, как кому удобно. На работе чужие таблицы почему-то оказывались у нее, дома все потерянное находилось только через нее, а семейные мелочи жили в ее голове плотнее, чем собственные желания. О себе она вспоминала уже тогда, когда всем было удобно.
Через неделю Лида уже не лежала, а красиво полулежала. На ней был Галинин махровый халат цвета топленого молока, который Галина берегла для воскресных вечеров. Лида сказала, что ее синтетический халат раздражает кожу, а этот мягкий, лечебный почти.
— Лид, он мой любимый, — не удержалась Галина.
— Я аккуратно. Ты же видишь, я после операции.
Фраза "я после операции" стала у Лиды ключом от всех дверей. Ею открывалось все, что в доме было удобного, теплого и чужого, включая Галинино терпение.
Смех смехом, а усталость копилась.
Утром Галина вставала в шесть, и кухня сразу наполнялась тем тревожным шорохом, с которого начинается день у человека, отвечающего за всех. До выхода на работу она успевала накормить своих, собрать себя и заглянуть к Лиде с таблеткой. Лида в это время сонно спрашивала из комнаты:
— Галочка, а ты мне водичку теплую оставила? Холодная мне как-то не идет.
После работы Галина возвращалась с пакетами и сразу попадала в вечернюю кухонную круговерть. Дом требовал ужина, Маша — сочувствия к школьным бедам, а Лида — внимания к рассказу о подруге, которая удивлялась, какая у Галины чистая квартира.
— Я ей сказала: у нас Галка такая, порядок любит.
У нас. Галина тогда замерла с половником в руке.
Слово было маленькое, а царапнуло.
— Лид, ты когда к себе думаешь? — спросила она как-то вечером, стараясь говорить мягко.
Лида сидела на диване, ела запеченное яблоко и смотрела сериал. На экране какая-то женщина в дорогом пальто узнавала, что муж двадцать лет скрывал вторую семью. Лида переживала за нее горячо, будто сама только что обнаружила чужую тещу в шкафу.
— Ой, Галочка, не знаю. Врач сказал, надо наблюдаться.
— Наблюдаться можно и из дома.
— У меня пятый этаж.
— Ты на пятый этаж до операции как-то поднималась.
— До операции я была другим человеком.
Галина посмотрела на сестру. Другим человеком Лида была разве что в том смысле, что раньше просила меньше лимона.
— Лид, мы договаривались на пару недель. Уже почти месяц.
Лида положила ложку.
— Я тебе мешаю?
Вот этого Галина боялась. Такой вопрос сразу ставит тебя в угол. Скажешь «да» — ты бессердечная. Скажешь «нет» — сама виновата, продолжай подавать чай.
— Не мешаешь, — сказала Галина и тут же разозлилась на себя. — Просто всем тяжеловато.
— Понимаю, — вздохнула Лида. — Я никому не хочу быть обузой.
Она сказала это с таким несчастным лицом, что Николай, проходивший мимо с отверткой, зачем-то сказал:
— Да ладно тебе, Лид, живи сколько надо.
Галина медленно повернулась к мужу.
Коля понял, что полка в прихожей снова срочно требует внимания.
На работе Галина стала ошибаться в цифрах. Татьяна Петровна заметила сразу.
— Морозова, ты что, влюбилась? У тебя тут семьдесят тысяч не туда убежали.
— Если бы, — сказала Галина. — У меня сестра после операции живет.
— А-а, — протянула начальница с таким пониманием, какое бывает только у женщин, переживших нашествие родственников. — Санаторий открыла?
Галина фыркнула.
— Почти.
— Закрывай, пока лицензии не попросили.
Сказано было шуткой, но в Галине эта фраза застряла.
В тот день она вернулась домой раньше обычного. На складе у поставщиков сбилась отгрузка, отчет перенесли, и Галина выскочила с работы в четыре. Купила хлеб, кефир, курицу по акции. Поднялась на третий этаж, тихо открыла дверь своим ключом.
В квартире пахло мятными каплями и жареным хлебом. Лида любила делать себе гренки, хотя врач велел полегче с жареным. Из комнаты доносился ее голос.
— Сергей Павлович, ну вы же понимаете… Нет, болит уже меньше, конечно. Но слабость есть. И давление скачет. Я у сестры пока живу, она меня кормит, следит. Если вы ей напишете, что режим еще домашний, без нагрузок, недели на три хотя бы…
Галина застыла в прихожей с пакетом в руке. Курица холодила пальцы через тонкий целлофан.
Лида говорила тише, но не шепотом. Видимо, думала, что дома одна.
— Да нет, не в больничный, мне он не нужен, я же сейчас без работы… Просто ей сказать надо, понимаете? Она у меня ответственная, если врач сказал, то будет выполнять. А так начнет: домой, домой. А мне там одной тяжело. Тут и еда, и ванна нормальная, и Коля на машине возит, если что. Я хоть человеком себя почувствовала… Напишите, что контроль через месяц и щадящий режим до приема. Вы же добрый.
Галина стояла и слушала, как в ней по очереди поднимаются обида, злость и почему-то смех.
Лида еще немного помурлыкала врачу, поблагодарила его «от всей женской души» и отключилась.
Галина специально погромче поставила пакет на тумбочку.
В комнате зашуршало.
— Галочка? Ты уже пришла?
— Уже, — сказала Галина.
— А я вот врачу звонила. Он говорит, мне еще беречься надо.
Галина сняла сапоги. Медленно. С чувством.
— Да? Какой заботливый врач.
— Очень. Прямо редкость сейчас.
— И что сказал?
Лида появилась в дверях. В Галинином халате, с бутербродом в руке. Бутерброд она зачем-то спрятала за спину, будто Галина была не сестра, а инспектор по жареному хлебу.
— Сказал, режим. Никаких нагрузок. Контроль через месяц.
— Через месяц, значит.
— Ну да. Я сама расстроилась.
Галина вдруг вспомнила Татьяну Петровну: "Санаторий открыла?"
И решила санаторий не закрывать.
Она решила ввести правила. Говорить сразу она не стала: боялась сорваться на крик и хотела сначала понять, сможет ли Лида сама сделать шаг навстречу, если забота перестанет быть обслуживанием.
— Лидочка, — сказала она ласково. — Раз врач сказал режим, значит, будем лечиться серьезно. По-настоящему.
Лида насторожилась.
— В каком смысле?
— В медицинском. Завтра составим расписание: без диванного царства, с прогулками, нормальной едой и самостоятельностью. Врач же не сказал лежать пластом?
— Ну… нет, но…
— Вот. Значит, будем восстанавливаться.
Лида моргнула.
— Гал, ты чего такая деловая?
— Я ответственная, — сказала Галина. — Ты же знаешь.
На следующий день Галина взялась за восстановление Лиды по всем правилам.
В семь тридцать Галина постучала в дверь.
— Лида, подъем.
— Ты что, с ума сошла? Мне отдых нужен.
— Нужен. Ночной отдых закончился. Сейчас умывание, каша и таблетки.
— Я кашу не хочу.
— После операции полезно.
Каша была овсяная, без сахара, с половинкой банана. Лида смотрела на нее так, будто Галина подала ей строительную шпаклевку.
— А кофе?
— Врач говорил про кофе?
— Не говорил, но я же не умерла.
— Вот именно. Значит, будем поддерживать жизнь правильным питанием.
Николай сидел за столом и прятал улыбку в чашке. Маша, которая обычно по утрам ходила мрачнее декабрьского неба, вдруг оживилась.
— Мам, а мне тоже такую кашу можно не есть по состоянию здоровья?
— Тебе можно есть и идти в школу, — сказала Галина.
После завтрака она вручила Лиде пакет с ее собственным халатом.
— Мой я постираю.
— Гал, твой мягче.
— Поэтому ему нужен отдых.
Лида фыркнула, но переоделась.
Вечером Галина достала из шкафа старый Сережин шагомер, который когда-то купили для физкультуры и забыли.
— Прогулка двадцать минут вокруг дома.
— На улице ветер.
— Свежий воздух.
— У меня швы.
— Мы не марафон бежим. Мы идем до лавочки и обратно. Я рядом.
Лида шла по двору в пуховике, шарфе и с лицом женщины, которую вывели на общественные работы. У подъезда сидели две соседки. Конечно, сидели. Соседки обладают редким даром появляться именно в тот момент, когда человек меньше всего хочет быть увиденным.
— Лидочка, уже гуляете? — спросила Нина Андреевна.
— Врач велел, — сказала Галина раньше сестры. — Восстановление.
— Правильно, — оживилась соседка. — У меня после желчного тоже так было. Ходила, ходила, зато потом как новая.
Лида посмотрела на Галину с укором.
— Как новая мне не надо. Мне бы как прежняя.
— Прежняя у нас любила командовать с дивана, — сказала Галина. — Будем улучшать модель.
Соседки засмеялись. Лида тоже улыбнулась, хотя и через силу.
Самое смешное, что сестре действительно становилось лучше. Щеки порозовели, походка стала увереннее, жалобы поредели. Правда, вместе с жалобами росло раздражение.
— Гал, ты стала какая-то жесткая, — сказала Лида однажды вечером, когда они сидели на кухне. За окном мокрый снег лип к стеклу. На плите тихо булькал суп. Маша в комнате разговаривала с подругой, Николай смотрел новости без звука, потому что пульт опять куда-то делся.
— Я стала уставшая, — ответила Галина.
Лида замолчала.
Галина помешала суп и вдруг поняла, что если сейчас снова промолчит, то все вернется на прежнее место. Лида снова попросит так, будто иначе нельзя, а она снова сделает и потом будет злиться на обеих. Старая песня, только припев другой.
— Я слышала твой разговор с врачом, — сказала она.
Лида подняла глаза.
— Какой разговор?
— Тот, где ты просила написать про щадящий режим, чтобы пожить у меня подольше. Потому что я ответственная и буду выполнять.
На кухне стало тихо. Даже суп, кажется, забулькал осторожнее.
Лида покраснела. Сначала хотела возмутиться, это было видно по подбородку. Потом сдулась.
— Я не так сказала.
— Так.
— Гал, мне правда было страшно домой.
— Я знаю.
— И одной там… Пятый этаж, пустая квартира. Вечером тишина такая, что холодильник как трактор. Я после больницы приехала бы, легла, и кто мне воды подаст? Никто. А у тебя тепло. Все ходят, разговаривают. Маша ворчит, Коля гремит своими инструментами, ты суп варишь. Я будто снова в семье.
Галина села напротив. Злость, которая держалась в ней несколько дней, вдруг стала мягче, но не исчезла.
— Лид, семья — это не когда один лежит в моем халате, а второй бегает вокруг с градусником.
Лида опустила глаза.
— Я понимаю.
— Не уверена.
— Понимаю, — повторила она тише. — Просто мне понравилось, что обо мне заботятся. Давно никто не заботился.
Вот тут у Галины дрогнуло сердце. Потому что одно дело нахальство, а другое — одиночество, которое это нахальство прикрывает. Лида ведь действительно жила одна, и в ее пустой квартире давно не звучало ничего семейного. Она умела смеяться и хитрить, но не умела сказать прямо: «Мне пусто».
Галина тоже не святая. Она хотела бы в этот момент обнять сестру, но еще сильнее хотела, чтобы та сама мыла за собой чашку.
— Лид, ты могла сказать честно.
— Ты бы сказала: поживи.
— Возможно.
— Но я испугалась, что потом скажешь: хватит.
— А теперь скажу точно, потому что ты решила меня обмануть.
Лида кивнула. По ее лицу было видно: обидно, стыдно, но спорить нечем.
— Когда? — спросила она.
— В воскресенье я отвезу тебя домой. До этого вместе купим продукты, уберем у тебя, я помогу разобрать лекарства. Потом буду приезжать два раза в неделю. И ты к нам будешь приходить в гости, не на лечение.
— На пятый этаж мне тяжело.
— Значит, будем тренироваться. Ты уже до аптеки ходишь как миленькая.
Лида усмехнулась.
— Ты вредная.
— Я ответственная.
Они обе рассмеялись. Не громко, не как в кино, где после честного разговора все сразу становятся прекрасными людьми. Просто две взрослые сестры на кухне, а между ними все, что они не умели сказать красиво, но все равно тащили друг к другу через годы.
В воскресенье Галина действительно отвезла Лиду домой. Коля нес сумку и делал вид, что она тяжелее, чем была. Лида поднималась на пятый этаж медленно, с остановками.
— Видишь, — сказала Галина на третьем, — уже почти санаторная ходьба.
— Еще слово «санаторий» скажешь, я тебя с лестницы не столкну, но подумаю, — пропыхтела Лида.
Квартира встретила их прохладой и запахом закрытых окон. На подоконнике засох фикус, в раковине стояла одна забытая чашка. Галина открыла форточку, Лида прошла в комнату и вдруг растерялась.
— Тихо как.
— Тихо, — согласилась Галина. — Но это твой дом. Его тоже надо лечить.
Они вместе привели квартиру в жилой вид, сварили гречку и разложили таблетки в коробочку по дням. Галина приклеила на холодильник листок с расписанием: утро, день, вечер. Лида посмотрела и фыркнула.
— Ты со мной как в детском саду.
— В санатории, — поправила Галина.
Лида бросила в нее кухонным полотенцем.
Через неделю она позвонила сама.
— Гал, я сегодня до магазина дошла.
— Молодец.
— И обратно поднялась без остановки.
— Вот видишь.
— Только не гордись собой слишком. Я все равно считаю, что ты меня выгнала.
— Считай. Но суп в субботу привезу.
— С фрикадельками?
— Если будешь хорошо себя вести.
— Я после операции, между прочим.
— Лида.
— Молчу, молчу.
Галина завершила разговор и улыбнулась.
В тот вечер она впервые за месяц налила себе чай в любимую кружку, надела свой мягкий халат и села у окна. В квартире было шумно: Маша спорила с кем-то по телефону, Сережа приехал из общаги на выходные и искал зарядку, Николай опять что-то сверлил, хотя никто его не просил. Обычная жизнь, не журнал с красивыми картинками.
Но Галина вдруг почувствовала, что в этой обычной жизни появилось немного места для нее самой.
А Лида потом еще долго рассказывала подругам, что сестра поставила ее на ноги строгим режимом.
Про звонок врачу она, конечно, не рассказывала.