Не родись красивой 2 - 37
Когда Ирина Павловна вернулась, Ольга как раз раскладывала принесённые из комнаты вещи. На ней была юбка, домашняя кофта. Живот в этой одежде уже заметно округлился, и от этого Ольга выглядела другой — не слабой, не испуганной, а какой-то мягкой, тёплой, словно внутри неё вместе с ребёнком поселилась тихая надежда.
— Оля! — позвала Ирина Павловна с порога.
— Что?
— Нам дадут воспитателей. Детей в школу определят. Питание оформят. Одежду будут выдавать.
Ольга выпрямилась.
— Правда?
— Правда.
Они несколько секунд смотрели друг на друга, не решаясь радоваться слишком сильно. Потом Ирина Павловна вдруг засмеялась — тихо, устало, сквозь слёзы.
— Кажется, Оля, мы выбрались.
Ольга опустилась на кровать рядом с чистыми детскими рубашками.
— Господи… — выдохнула она. — Неужели?
Ирина Павловна села рядом.
— Не всё позади. Война-то идёт. Но здесь тепло. Дети не голодают. Нас теперь знают. Это уже много.
Ольга положила ладонь на живот.
— Да. Очень много.
За окнами стоял трескучий мороз. Стёкла были белыми от узоров, улицы скрипели под сапогами, над городом висел зимний дым. Но в детдоме было тепло. В спальнях пахло мылом, чистым бельём и горячей кашей. Дети впервые за долгое время не жались к печке, а играли, спорили из-за карандаша, примеряли новые ботинки, смеялись.
Маруся крутилась перед Машей в чистом платьице.
— Я красивая?
— Очень, — важно сказала Маша. — Только банта нет.
Петя сидел рядом с Ваней и показывал ему, как завязывать шнурки.
— Вот так. Смотри. Раз — петля, два — другая.
Ваня старался, высунув язык от усердия.
Ольга смотрела на них и впервые за много месяцев не думала о ближайшей ночи с ужасом. Ночь придёт — и дети будут спать в тепле. Утром дадут завтрак. Потом будут занятия. Потом, может быть, придёт письмо.
Надежда ещё была осторожной, слабой, как огонёк.
Но он уже горел.
— Всё наладится, — тихо сказала Ирина Павловна.
Ольга посмотрела на детей, потом на свой живот и кивнула.
— Должно наладиться.
**
Весь день в Верхнем Логе гудели моторы.
Сначала далеко, за лесом, будто гроза ворочалась где-то за холмами. Потом ближе. Потом уже совсем рядом — тяжёлый, рваный, железный гул, от которого дрожали стёкла в избах и тревожно мычала скотина в хлевах.
Евдокия стояла у окна, чуть отодвинув край занавески. Смотрела в узкую щёлку, почти не дыша. По дороге через деревню шли танки, машины. За ними — мотоциклы. На машинах сидели чужие солдаты в касках, с автоматами на груди. Они смеялись, курили, переговаривались своей резкой, лающей речью, и от этого у Евдокии всё внутри холодело.
Фрол сидел на лавке у печи. Лицо у него было серое, осунувшееся, но глаза оставались внимательными.
— Что там? — спросил он негромко.
Евдокия не сразу ответила. Смотрела, как мотоцикл с коляской притормозил у колодца, как немец в серой шинели указал рукой на дорогу, как другой что-то крикнул и засмеялся.
— Едут и едут, — наконец сказала она. — Ни конца, ни края не видать. Как саранча.
Фрол тяжело поднялся, хотел подойти к окну, но Евдокия резко обернулась.
— Не ходи. Сядь.
— Да что я, смотреть не могу?
— Не надо им тебя видеть.
Он хотел возразить, но только махнул рукой и сел обратно. Оба понимали: теперь смотреть тоже надо было осторожно.
Деревня притихла.
Даже собаки лаяли не так, как раньше, — коротко, испуганно, будто и они чувствовали, что пришла сила, которой нельзя перечить. В избах не кричали, даже ребятишки сидели тихо, смирно.
Марина лежала в маленькой комнате. Она кашляла всё чаще, но теперь старалась кашлять в подушку, чтобы никого не беспокоить. Евдокия приносила ей кипяток и отворачивалась, чтобы не видеть крови на тряпице.
— Немцы? — спросила Марина в тот день, когда гул моторов не умолкал до самого вечера.
Евдокия остановилась у двери.
— Они.
Марина закрыла глаза.
— Дошли всё-таки.
— Лежи, — сказала Евдокия. — Тебе думать вредно.
Марина горько усмехнулась.
— А теперь кому не вредно?
Через два дня всех жителей согнали к конторе.
По деревне ходили солдаты и прикладами стучали в ворота. Кричали, показывали руками, гнали людей на улицу. Евдокия накинула старый платок, Фрол помог ей надеть ватник.
— Может, ты дома останешься? — прошептал он.
— Скажут — прячусь, хуже будет.
— Господи, — выдохнул он. — Дожили.
У конторы уже стояли люди. Женщины прижимали к себе детей, старики переминались с ноги на ногу. Никто громко не говорил. Все смотрели на немецкого офицера, который стоял на крыльце, высокий, сухой, в добротной шинели и сапогах.
Он говорил долго. Быстро, резко, рубя воздух ладонью. Слова его били по ушам, как лай.
Рядом стоял переводчик — щуплый, с бегающими глазами. Он переводил ломаным, неприятным русским:
— Всем слушать. Новый порядок. Без разрешения из деревня не уходить. На улица после темнота не ходить. Группами не собираться. Кто помогать партизан — расстрел. Кто прятать оружие — расстрел. Кто не отдавать продукты, скот, зерно — наказание.
По толпе прошёл глухой вздох.
Евдокия почувствовала, как Фрол рядом сжал кулак.
— Молчи, — прошептала она, не глядя на него. — Ради Бога, молчи.
Фрол стоял каменный.
После этого немцы пошли по дворам.
Забирали крупно-рогатый скот. По улице потянулись коровы — испуганные, упрямые, с верёвками на рогах. Женщины тихо плакали. Корову в деревне не просто держали — ею жили. Без коровы дворы осиротели.
Евдокия снова стояла у окна.
— К Семёну пошли, — сказала она.
Фрол поднялся.
Семён Авдеев жил по соседству. Старый приятель Фрола, ещё с молодых лет. Вместе косили, вместе избы ставили, вместе на ярмарку ездили. Упрямый был мужик, горячий, с тяжёлой рукой и прямым словом. Корову свою берег пуще всего.
Евдокия видела, как немец вывел корову со двора. Корова упиралась, мотала головой. За ней выбежала Нюра, хозяйка, ухватилась за косяк ворот, но немец оттолкнул её так, что она упала.
Появился Семён. Без шапки, в одной телогрейке. Лицо у него было красное, страшное.
— Куда?! — крикнул он. — Куда ведёшь, гад?!
Семён догнал немца, который вёл корову, и обеими руками ухватился за конец верёвки. Дёрнул так, что немец пошатнулся. Корова замотала головой, замычала.
— Не отдам! — закричал Семён. — Свою не отдам! Стреляй, ирод!
Всё случилось мгновенно.
Немец резко повернулся, вскинул автомат. Короткая очередь ударила так сухо, будто раскололась доска.
Семён отшатнулся, выпустил верёвку и медленно осел в снег возле ворот. Евдокия зажала рот рукой.
Нюра бросилась к мужу, но её оттолкнули прикладом. Корова дико заревела и рванулась, но немец снова потянул её за верёвку.
Фрол шагнул к двери.
— Я пойду.
Евдокия бросилась к нему, вцепилась в рукав.
— Куда?!
— Там Семён!
— Нет уже Семёна! — вырвалось у неё. — Нет его, Фрол!
Он остановился. Евдокия стояла перед ним, белая, с трясущимися губами.
— Семёна больше нет, — сказала она уже тише и заплакала.
Фрол медленно опустился на лавку. Сел тяжело, будто в одно мгновение постарел ещё на десять лет. В избе стало тихо. Только Марина в маленькой комнате закашлялась, надсадно, долго, и этот кашель вдруг показался Евдокии таким же страшным, как выстрелы.
К Мироновым пришли ближе к вечеру.
Сначала во дворе залаяла собака, потом кто-то ударил прикладом в ворота.
Фрол поднялся.
— Я открою.
— Нет, — резко сказала Евдокия.
— Дуня…
— Лезь на печь.
Он посмотрел на неё с обидой и злостью.
— Я что, баба, прятаться?
— Ты старик, — сказала она жёстко. — И отец Кондрата. Если узнают — убьют. Лезь, кому говорю.
Фрол стоял, тяжело дыша.
Снова ударили в ворота.
— Schnell! — крикнули снаружи.
Евдокия толкнула Фрола к печи.
— Ради детей. Ради Коли. Ради Кондрата. Лезь.
Эти имена подействовали. Фрол медленно, с трудом забрался на печь и лёг, отвернувшись к стене.
Евдокия перекрестилась, поправила платок и пошла открывать.
Перед дверью стояли двое немцев. Один молодой, с розовым лицом, другой постарше, широкоплечий, с холодными глазами. Молодой показал на хлев и что-то сказал. Евдокия поняла без перевода. Пошла во двор, молча открыла дверь загона.
Зорька стояла тёплая, большая, родная. Повернула голову к хозяйке, тихо замычала. У Евдокии сразу подкосились ноги. Сколько лет она доила эту корову, сколько раз вставала к ней затемно, сколько раз гладила по боку, сколько раз радовалась полному ведру молока. Зорька кормила дом. Детей кормила. Хозяев держала на свете.
Немец подошёл, ловко накинул верёвку ей на рога.
Евдокия не выдержала.
— Господи… — прошептала она. — Зорюшка моя…
Молодой немец оглянулся. Увидел её лицо, мокрое от слёз. На мгновение взгляд его стал не злым, а каким-то растерянным. Может, и у него где-то была мать. Может, тоже была деревня. Но рука всё равно держала верёвку крепко.
Он кивнул ей головой и сказал:
— Gut.
Евдокия не поняла слова, но поняла жест: хорошо, мол, что без крика, без сопротивления.
Хорошо.
У неё увели кормилицу, а он сказал — хорошо. Она стояла посреди двора и смотрела, как Зорьку выводят за ворота. Корова упиралась, оборачивалась, будто не понимала, почему хозяйка не идёт следом. Евдокия сделала шаг, но остановилась. Перед глазами встал Семён, падающий в снег. Она закрыла ворота только тогда, когда Зорьку уже не было видно.
В избу вошла медленно. Фрол спустился с печи. Лицо у него было страшное.
— Увели?
Евдокия кивнула.
— Увели.
— Надо было…
— Что надо было? — вдруг крикнула она. — Лечь рядом с Семёном? Чтоб и тебя не стало? Чтоб я одна тут с Мариной умирала?
Фрол молчал.
Она прижала кулак к губам, но слёзы всё равно пошли — крупные, горячие, злые.
— Кормилицу увели, Фрол. Зорьку нашу увели.
Он сел на лавку, опустил голову.
— Что мы теперь есть будем? Чем Марину поить? Чем самим жить?
Фрол провёл ладонью по лицу.
— Ничего, мать. Выстоим.
Евдокия вытерла лицо концом платка и пошла в маленькую комнату к Марине.
Та лежала, прикрыв глаза.
— Увели? — спросила она тихо.
— Увели.
Марина закрыла глаза.
— Простите.
— За что?
— За то, что я ещё один рот.
Евдокия резко повернулась к ней.
— Не говори так.
— Тётка Евдокия…
— Не говори. Пока в доме живая душа есть, она не лишняя.
Марина отвернулась к стене. Плечи её дрогнули.
Евдокия постояла над ней, потом поправила одеяло.
— Лежи. Я кипятку принесу. И лепёшку. Поешь.
Евдокия вышла в сени и там, в темноте, снова заплакала — уже беззвучно, устало, по-старушечьи.
Продолжение.