Последнюю смену ей поставили на воскресенье, как самую обычную. В графике так и стояло: «дежурная Самойлова М. Г.» – и никакой пометки о том, что после этого воскресенья самого графика больше не будет.
Мария Гавриловна пришла затемно. Отперла будку, включила обогреватель, поставила чайник. Будка была маленькая, на одного: стол, телефон в железном ящике, окно на пути. За без малого сорок лет она выучила это окно наизусть. Менялись в нём только времена года.
Рычаг шлагбаума стоял у двери, отполированный ладонями до тёплого блеска. Когда-то его покрывала краска, но она давно сошла, осталось просто дерево – гладкое, как перила в старом доме.
У будки росла рябина, посаженная в её первый год здесь – чтобы было на что смотреть между поездами. Теперь она вымахала выше крыши и стояла тяжёлая от ягод; зимой на неё, как на кормушку, слетались снегири.
Принимала она этот переезд у прежней дежурной – строгой, в мужском тулупе, с голосом, перекрывавшим любой тепловоз. Та учила: поезд людей не ждёт, это ты его жди. Наука была простая, а хватило её на целую жизнь.
В восемь десять шёл первый грузовой.
Она услышала его ещё за лесополосой – по гулу рельса, по тому, как чуть дрогнула под ногами земля. Грузовые она узнавала раньше, чем видела. Этот шёл тяжело, с цистернами. Такие идут низко и ровно, будто несут воду и боятся расплескать.
Мария Гавриловна опустила шлагбаум и вышла с жёлтым флажком. Древко тоже было отполировано – вторая её рука.
Машинист дал короткий гудок.
«Здравствуй» – вот что это значило. По инструкции полагается долгий, заранее, перед переездом. А вот этот, в тот момент, когда кабина поравняется с её флажком, – уже их, переездное. Так с ней здоровались машинисты, которых она в лицо почти не знала. А по голосу – всех.
Состав прогремел и стих. Она подняла стрелу, записала время в журнал и подумала, что осталось одиннадцать поездов. Она посчитала их ещё вчера, по расписанию, – как считают шаги до дома.
Ближе к девяти зазвонил телефон – девочка со станции, из новеньких:
– Мария Гавриловна, у вас всё штатно? Завтра уже не вы, да?
– Завтра уже не я, – согласилась она.
В трубке помолчали и неловко поздравили с заслуженным отдыхом. Поздравление вышло похожим на извинение.
Бригада приехала к обеду, на оранжевой машине. Молодые ребята в жилетах ходили вдоль путей, разматывали кабель, ставили серые ящики на бетонные тумбы. Новый шлагбаум лежал у обочины – белый с красным, лёгкий, алюминиевый. Он будет подниматься сам. Ему не нужны ладони.
Один монтёр, совсем мальчишка, заглянул в будку погреться. Увидел рычаг и взялся за него с любопытством, как берутся за весло.
– Тяжёлый, – удивился он. – А вы что, вручную её, всю жизнь?
– Вручную, – сказала Мария Гавриловна. – Дело привычное. Тут не сила нужна, а слух.
– Какой слух? Тут же грохот один.
– Особый. Поезд слышишь раньше, чем он покажется. Раньше ушей.
Мальчишка вежливо покивал. Не поверил, конечно. Допил чай, поблагодарил, ушёл к своим приборам. Потом она смотрела, как он прикручивает к рельсу датчик, и думала: теперь путь будет докладывать железке, а не ей.
Обидно не было. Было странно. Будто всю жизнь ты с кем-то разговаривала, а теперь разговор переведут на бумагу, и бумага окажется точнее тебя.
Она пришла сюда совсем молодой, после училища, на одну зиму – пока не найдётся что-нибудь в городе. В городе так ничего и не нашлось, а здесь нашлось всё: дом через поле, муж с соседнего разъезда, две дочери, выросшие под стук колёс, как под метроном. Мужа давно не стало, дочери теперь далеко, у своих семей. Остались поезда.
Дочери, пока были маленькие, прибегали к ней на дежурство с узелком – несли ужин – и махали пассажирским вслед, а потом спорили, чей вагон последний. Старшая, говорят, до сих пор не может уснуть без стука колёс. В городе ей его не хватает.
Поезда она знала, как знают соседей. Утренний пригородный – торопливый, здоровается чуть виновато. Скорый – высокомерный, летит и не глядит. Вечерняя электричка – домашняя, усталая. По голосу поезда она могла сказать, кто сегодня в кабине, и редко ошибалась.
Чаще всего она угадывала Володю.
Володя начинал здесь помощником машиниста, ещё при старом начальнике дистанции. Тогда он подавал сигнал неуверенно, словно стучался к чужим людям. Потом ему доверили поезд, и голос его локомотива сделался спокойным, ясным. Зимой, в самые метели, он гудел ей дважды – проверял, вышла ли. Она выходила всегда. Поднимала флажок повыше, чтобы видел: стою, всё в порядке, проезжай.
Один раз, лет двадцать назад, его электричка ползла мимо совсем тихо – впереди ремонтировали путь. Володя открыл боковое окно и крикнул:
– Гавриловна! Ты чего без платка? Простынешь!
Весь вагон, наверное, слышал. Она тогда махнула на него, как на воробья. А платок надела.
Был и другой случай, давний: на самом переезде заглох грузовик с зерном. Шофёр бестолково дёргал стартер, а издали уже накатывал товарный. Мария Гавриловна выбежала за шлагбаум и закружила флажком над головой – круговые взмахи, «стой», этому учат в первый же день. Её заметили. Товарный встал так близко, что она слышала, как дышит разогретая машина. После шофёр совал ей смятые деньги, а она ругала его, как не ругалась никогда.
После четырёх приехал начальник дистанции, немолодой, аккуратный. Положил на стол бумаги, придавил их телефоном, чтобы не разлетелись от сквозняка.
– Подпишите, Мария Гавриловна. Акт передачи. С понедельника всё в автоматическом режиме.
Она подписала, не читая. Что там читать – она и так знала всё, что в этих бумагах есть, и всё, чего в них нет.
– Будку пока оставим, под оборудование, – сказал он. – А вы заходите, если что. Вы тут, можно сказать, инвентарный номер.
Он пошутил неловко и сам это понял. Помялся у порога, повертел в руках шапку.
– Я ведь помню, как вы меня, практиканта, чаем отпаивали. В такой же октябрь, кажется.
– Сахару тогда не было, – сказала она. – Вы с конфетами пили.
– С подушечками, – подтвердил он и почему-то обрадовался, что она помнит. – Флажок можете оставить себе. Неофициально. Всё равно спишем.
Когда он уехал, она развернула его на столе – выцветший. Сколько раз она выходила с ним к поездам? Если за смену десяток-другой, если смен в месяц пятнадцать – нет, такие числа складывать нельзя, им конца не будет.
Поезда между тем шли по расписанию, не зная, что день особенный. После обеда пролетел московский, обдал ветром, качнул рябину. Каждому, как все годы, кланялась стрела шлагбаума, и Мария Гавриловна ловила себя на том, что считает в обратную сторону: семь поездов, пять, три.
Снаружи монтёры гоняли новую механику: шлагбаум ходил вверх и вниз сам, бесшумно, с лёгким электрическим жужжанием. Работал он, честно сказать, красиво. Рядом только никто не стоял – вот и вся разница.
Вечернюю электричку – последний её поезд – вёл Володя. Она знала это и без всяких графиков: Володины смены она помнила, как свои. Весь день запрещала себе об этом думать.
Солнце село за дальний лес. Она услышала её издалека, раньше всякого датчика, и пошла постоять рядом со шлагбаумом и посмотреть.
Гудок раздался за лесополосой. Короткий.
«Здравствуй».
А у самого переезда электричка сбавила ход – так, что Мария Гавриловна успела разглядеть Володино лицо, белые усы, поднятую ладонь. Боковое окно было открыто, несмотря на октябрь.
– До свидания, Гавриловна! – крикнул он. – Спасибо за службу!
Она подняла флажок над головой, как поднимала в метели: стою, всё в порядке, проезжай. Ответить не успела – да и что скажешь поверх колёс?
Поезд прошёл, набирая ход, и уже от дальнего семафора Володя дал длинный гудок. Длинный – это было не по их азбуке, и она не сразу поняла. Потом поняла: короткого «здравствуй» здесь больше не будет, вот он и попрощался за всех – за утренние, за скорые, за все голоса, которые она знала по именам.
Она вернулась в будку. Вымыла чашку, выключила обогреватель, всё заперла, а ключ, как велели, опустила в железный ящик.
Домой она шла через поле, и за спиной, на переезде, зажглись новые сигнальные огни. Они мигали ровно, добросовестно, в пустоту. Хорошие огни. Просто им всё равно. Воздух пах остывшей землёй, где-то у станции перекликались маневровые.
Флажок она несла под мышкой, древком вперёд, как носят удочку.
В понедельник она проснулась, как всегда, без четверти шесть. Лежала и слушала.
В восемь десять за полем прошёл грузовой – она узнала его по гулу: цистерны, гружёный. Перед переездом он дал долгий казённый сигнал, для автоматики. Всё работало. Всё было правильно.
День оказался длинным, как перегон, и она не знала, куда его деть. Перебрала шкаф, сходила за хлебом, постояла у калитки. Руки просили дела, а дела не было.
Вечером она поймала себя на том, что прислушивается к дальней насыпи. Слух, которому больше не было применения, работал, как прежде, исправно.
А во вторник вечером, в час Володиной электрички, она ждала такого же сигнала, казённого. Но услышала короткое – в тот самый момент, когда кабина поравнялась с пустым местом у будки.
«Здравствуй».
Мария Гавриловна подошла к окну. Поезда уже не было видно, только звук таял вдалеке.