Вечерний свет заливал участок так густо, будто кто-то опрокинул банку мёда на крыши, на заборы, на верхушки берёз за дорогой. Дина стояла на крыльце и смотрела на свой сад. Через пару часов от него останутся ошмётки – но она об этом ещё не догадывалась.
Бархатцы горели оранжевым. Астры вдоль дорожки казались розовыми, хотя она точно помнила – сажала лиловые. И от всего этого пахло так, как пахнет только в конце июня – нагретой землёй, укропом и чем-то сладковатым, цветочным, чего не поймаешь словами.
Лёвка возился у калитки с палкой и ведром. Строил «ловушку для дракона», как он это называл. Ему семь – возраст, когда палка и ведро могут стать чем угодно.
– Мам! – крикнул он оттуда. – А у нас за забором собака была! Большая! Рыжая!
– Какая собака? – Дина не обернулась. Она разглядывала георгины – те наконец-то набрали бутоны.
– Ну, рыжая! С утра ещё. Нюхала забор и ушла.
– Бродячая, наверное. Не трогай, если увидишь.
Лёвка что-то ответил, но она уже не слушала. Свет начал уходить, и сад будто притих – потемнел, успокоился. Дина зашла в дом.
***
Утром она поняла, что мир испортился.
Не весь мир, конечно. Только её кусок. Шесть грядок, две клумбы, полоска бархатцев вдоль забора – и георгины.
Бархатцы были раздавлены. Не так, как это делает ветер или кошка – нет. Их вмяли в землю чем-то тяжёлым, с чёткой полосой. След шины – Дина поняла это сразу. Кто-то проехал велосипедом прямо по грядке. Два колышка, к которым она подвязывала помидоры, были сломаны. Верёвка валялась в грязи. Астры – те самые, лиловые – лежали на боку, вывернутые из земли.
Дина присела на корточки. Руки сами собой потянулись к сломанному стеблю бархатца. Горький, почти аптечный запах ударил в нос – так пахнут эти цветы, когда их ломаешь. Она знала этот запах с детства, но сейчас он нёс в себе что-то другое. Обидное.
Шесть лет она строила этот сад. После развода, после переезда из города в бабушкину Калиновку, после всего – она воткнула первый куст смородины в октябрьскую землю и решила: тут будет красиво. Не потому что было нужно. А потому что надо было хоть где-то навести порядок, когда вся остальная жизнь рассыпалась.
И навела.
Лёвке тогда едва исполнился год. Он ползал по одеялу, пока она копала грядки. Потом научился ходить – и топтал рассаду. Потом научился говорить – и спрашивал, зачем мама разговаривает с помидорами. А Дина на самом деле разговаривала. Потому что помидоры не уходят, не врут и не обещают вернуться в пятницу, а потом не приезжают до воскресенья. Помидоры просто растут, если о них заботиться.
И вот кто-то проехал по ним колесами.
Дина встала, разогнув спину. Коленки хрустнули – хотя тридцать пять, но библиотека, вечная сырость и восемь часов на ногах. Обвела взглядом участок. У самого забора, прямо в развороченной земле, что-то блеснуло. Дина нагнулась и подняла. Маленький кружок – сантиметра три в диаметре, с мелкими гранями, как карамелька из детства. Осколок от велосипедного катафота.
Она покрутила его в пальцах. Осколок был грязный, в земле. Дина сунула его в карман фартука и пошла в дом – умыться и подумать.
Кто мог? И зачем? Хулиганство? Случайность? Месть? Дина перебрала в голове всех, с кем могла поссориться. Список получился короткий. То есть никакой – она ни с кем не ссорилась. Она с людьми-то не особенно общалась. Библиотека, дом, Лёвка, сад. Всё. Весь её круг.
А этот круг кто-то переехал насквозь.
***
К обеду четверга она составила план.
Лёвку отправила играть во двор – из окна видно, далеко не уйдёт. А сама пошла по соседям. Калиновка – посёлок маленький, несколько домов, все на виду. Вечер среды, закат – кто-нибудь обязательно видел. Кто-нибудь всегда всё видит.
Первой она пошла к Тамаре Ильиничне. Та жила через забор справа – двухэтажный дом с синей крышей, вечно открытая форточка на втором этаже, откуда доносился то телевизор, то радио. Тамара Ильинична знала про посёлок всё. Она не подглядывала – она наблюдала. Есть разница, как она сама говорила.
Дина крикнула через калитку. Тамара Ильинична появилась через минуту – в своём халате с крупными маками, застиранном до мягкости тряпки, с кружкой чая в руке. Голос у неё был густой, чуть хриплый, с привычкой тянуть гласные на конце фраз, будто каждое слово она пробовала на вкус.
– Динаа! Заходиии. Что случиилось?
– Тамара Ильинична, мне сад испортили. Кто-то на велосипеде проехал по грядкам. Вчера вечером. Вы не видели?
Тамара Ильинична поставила кружку на перила крыльца.
– Да ты что, Дина Андреевна! – она переходила на отчество, когда дело было серьёзное. – Видела.
Дина не ожидала такой быстрой удачи. Внутри что-то дёрнулось – не радость даже, а облегчение.
– Что видели?
– Подростка. На велосипеде. Проехал вдоль по дороге, потом свернул к твоему забору. Я из окна смотрела – верхнего, знаешь, где у меня фиалки стоят. Куртка красная. Точно красная, яркая такая. И на велосипеде спереди штука сверкала. Блестящая, прямо бликовала, аж глаза резало.
– Красная куртка, – повторила Дина. – Подросток. Мальчик, девочка?
– Мальчик, определённо. Широкие плечи, росленький. Не ребёнок – подросток, лет тринадцать-четырнадцать.
– Лицо видели?
Тамара Ильинична покачала головой.
– Далековато было. Но куртку – точно красную – я разглядела хорошо. И штуку сверкающую. Она так и горела на солнце, прямо вспыхивала.
Дина достала телефон и записала: «Тамара И. – подросток, красная куртка, блестящий катафот(штука), окно 2-й этаж, ~20:30».
– Спасибо, – сказала она. – Если вспомните что-то ещё – скажите.
– Это Кольцов наверняка, – уверенно заявила Тамара Ильинична. – С шестой улицы. У него внук – оболтус, на красном велосипеде гоняет.
– Я проверю, – ответила Дина, хотя она не знала никакого Кольцова с шестой улицы.
По дороге домой она прокрутила в голове: красная куртка, подросток, яркий катафот. Осколок в кармане фартука. Зацепка есть. Но одного свидетеля мало. Мало – потому что Дина привыкла не доверять первому варианту. Развод научил. Когда человек говорит «я задержался на работе» – это может быть и правдой, и нет. Нужна вторая точка.
***
Эдуард жил через два дома – крепкий, молчаливый мужик, за пятьдесят, из тех, кто делает всё своими руками и считает, что слова – расточительство. Год назад он помогал Дине чинить забор. Не из симпатии – увидел, что доска болтается, принёс молоток и прибил. Потом кивнул и ушёл. Всё общение заняло три минуты.
Дина нашла его во дворе – он строгал что-то рубанком. Стружка завивалась и падала к ногам.
– Эдуард, здравствуйте. У меня сад испортили. Вчера вечером. Вы не видели – кто-нибудь проезжал мимо на велосипеде?
Он остановил рубанок. Поднял голову. Подумал.
– Видел.
Дина приготовилась записывать.
– Парень. На велосипеде. Ехал по нашей улице, потом свернул куда-то в сторону твоего дома. Я на крыльце сидел.
– Куртка какого цвета?
– Тёмная. Синяя. Может, чуть темнее – тёмно-синяя.
Дина замерла.
– Синяя? Не красная?
Эдуард посмотрел на неё так, будто она спросила, не зелёное ли небо.
– Нет. Синяя. Я хорошо видел. Солнце ему в спину светило, куртка была тёмно-синяя.
– А возраст?
– Не подросток. Постарше. Лет шестнадцать-семнадцать. Повыше среднего.
– Тамара Ильинична говорит – тринадцать-четырнадцать, красная куртка.
Эдуард пожал плечом.
– Тамара со второго этажа смотрит. Далеко. А я с крыльца – метров тридцать, не больше. Синяя куртка. И на велосипеде катафот – оранжевый такой, яркий. Прямо как фонарик горел.
Дина уставилась в телефон. «Эдуард – парень 16–17, тёмно-синяя куртка, оранжевый катафот, крыльцо, ~30 м, ~20:30».
Красная куртка против тёмно-синей. Подросток против парня. Блестящий катафот и оранжевый катафот.
– Вы уверены насчёт цвета? – спросила она ещё раз.
Он кивнул. Раз. Без колебаний.
– Абсолютно.
Дина шла домой и думала: кто-то из них ошибается. Тамара Ильинична – далеко, со второго этажа, может перепутать. Эдуард – ближе, но сидел на крыльце, мог отвлечься. Или они видели разных людей? Но время совпадает. И направление.
Нет, решила она. Надо найти третьего свидетеля. Третий решит.
***
Вероника жила слева от Дины – молодая, двадцать девять, с годовалой дочкой Полечкой. Переехала в Калиновку полгода назад. Вероника была из тех, кто извиняется за всё – за громкую музыку, которой не было, за яблоки, якобы упавшие на чужой участок, за дочку, которая плакала ночью. Мягкая, рассеянная, добрая до неловкости.
Дина нашла её у калитки – Вероника качала коляску одной рукой, а другой пыталась достать из почтового ящика газету.
– Вероника, извините. У меня тут неприятность. Кто-то на велосипеде по саду проехал, всё поломал. Вчера вечером. Вы случайно не видели?
Вероника захлопала глазами.
– Ой. Ой, как же так. Это ваши бархатцы? Я утром видела – всё примято! Хотела спросить, но не решилась.
– Вы вечером ничего не заметили?
– А знаете – заметила. Я с Полечкой гуляла, возвращалась от калитки. И видела – кто-то проехал на велосипеде. Быстро, я толком не разглядела.
– Куртка какого цвета?
Вероника наморщила лоб.
– Такая... зеленоватая? Нет, скорее хаки. Или оливковая. Трудно сказать – солнце в глаза светило, всё было такое... золотое. Как в фильме.
У Дины зашумело в голове. Красная. Синяя. Зеленоватая. Три свидетеля – три разных цвета.
– А возраст? Подросток? Взрослый?
– Мне показалось – подросток. Но я не уверена. Может, это вообще девочка была. Худенькая фигура.
– Катафот на велосипеде видели?
Вероника оживилась.
– Да! Вот катафот – точно видела. Блестящий такой, жёлтый. Или золотистый. Бликанул, когда проезжал. Я ещё подумала – красиво, как новогодняя игрушка.
– Вы ещё что-нибудь заметили? Что-нибудь необычное?
Вероника задумалась.
– Знаете, у вашего забора что-то двигалось. Что-то быстрое, низкое. Мне показалось – кошка. Но большая. И потом я отвлеклась на Полечку.
Дина записала: «Вероника – подросток или девочка, оливковая/хаки куртка, жёлтый/золотистый катафот, улица, солнце в глаза, ~20:30. Что-то крупное у забора – кошка?»
Поблагодарила и пошла к себе.
У калитки остановилась. Достала телефон. Перечитала все три записи.
Тамара Ильинична: красная куртка, блестящий катафот. Уверена на сто процентов.
Эдуард: тёмно-синяя куртка, оранжевый катафот. Уверен абсолютно.
Вероника: оливковая куртка, золотистый катафот. Не очень уверена, но запомнила.
Время одно и то же. Место одно и то же. А описания – три разных.
Как будто по её саду проехали три разных человека. Или ни одного.
***
Вечером, уложив Лёвку, Дина села за кухонный стол. Разложила перед собой блокнот – тот, в котором записывала расписание посадок. Открыла чистую страницу.
Нарисовала улицу. Свой дом. Дом Тамары Ильиничны. Дом Эдуарда. Дом Вероники. Отметила крестиком, где кто стоял. Стрелками показала направление солнца.
И вот тогда она это увидела.
Солнце. Все трое смотрели на закате. Солнце было низко – на уровне верхушек берёз, прямо над крышами. Тамара – сверху, из окна. Эдуард – сбоку, с крыльца. Вероника – снизу, с дороги, и солнце ей в глаза.
Разный угол. Разный свет. Разное восприятие?
Но это ещё не объясняло, почему куртка красная, синяя и зелёная одновременно. Дина не была физиком. Она была библиотекарем. И даже библиотекарь понимает, что красное не может быть синим.
Она достала из кармана фартука осколок катафота. Положила на стол. При свете кухонной лампы он был тусклым, невзрачным. Грани запачканы землёй. Она протёрла его салфеткой. Гладкий пластик с мелкими призмами внутри.
Какого он цвета? Дина поднесла его к лампе. Тёмный. Не красный, не оранжевый. Скорее – синий? Тёмно-синий?
Она положила его обратно на стол и убрала руки.
Три человека видели одно и то же – и описали по-разному. Три человека описали катафот ярким, блестящим, горящим – а он лежал на столе тусклый и невнятный. Кому верить?
Может, их было трое? Три разных велосипедиста? Дина тут же отмела эту мысль – след шины в саду был один. Одна полоса, одно направление.
Значит, кто-то из соседей ошибается. Или все трое ошибаются.
Или все трое правы – каждый по-своему.
Дина закрыла блокнот. Голова гудела. Она вымыла чашку, выключила свет на кухне и пошла спать. Но заснула не сразу – лежала и смотрела в темноту, и думала: разве можно не верить собственным глазам?
***
Пятница не принесла ясности.
С утра Дина обошла шестую улицу. Нашла дом Кольцовых – тех, на которых указала Тамара Ильинична. Внук – Серёжа, двенадцать лет. Велосипед – красный, подтверждение. Но катафот на велосипеде был белый. Обычный белый, стандартный. И Серёжа клялся, что весь вечер среды просидел дома за компьютером. Его бабушка подтвердила – и по глазам было видно, что не врёт.
Дина вернулась домой злая на саму себя. Плюхнулась на крыльцо, не снимая кроссовок. Было жарко, пахло нагретым шифером и той самой горькой бархатцевой нотой – сломанные стебли ещё источали запах.
Она перечитала записи в третий раз.
Красная. Синяя. Оливковая. Блестящий. Оранжевый. Золотистый. Подросток. Парень. Девочка.
Ерунда какая-то. Будто три человека побывали в трёх разных мирах и описали три разные вечерние прогулки.
Может, бросить? Сад – подумаешь. Пересадить, подвязать заново. Бархатцы вырастут. Астры – тоже. Георгины не тронули – и ладно.
Но что-то не отпускало. Не обида – скорее, непонимание. Столько труда. Кто-то проехал – и всё. И даже узнать, кто – невозможно, потому что свидетели будто видели разных людей.
После обеда Дина полила уцелевшие грядки. Потом постирала Лёвкины футболки. Потом снова села на крыльцо и уставилась на испорченную клумбу.
Между двумя раздавленными бархатцами торчал обломок колышка. На нём – клочок верёвки. И рядом – ямки в земле. Странные, неровные, глубокие. Не от колеса.
Дина нагнулась. Ямки шли от забора к грядке и обратно. Мелкие, частые, сгруппированные по четыре.
Следы лап.
Она выпрямилась. Посмотрела на ямки. Потом на след колеса. Колесо шло поверх – значит, велосипед проехал позже. Или одновременно.
Собака? Та самая, рыжая, которую видел Лёвка?
Дина достала телефон. Открыла запись Вероники: «...что-то крупное у забора – кошка?..»
Не кошка. Собака. Собака рыла грядку. А велосипедист?
А что, если велосипедист не ломал? Что, если он гнал собаку?
Мысль была странной. Неудобной. Потому что она уже два дня искала виновника, а виновника, может, и не было.
***
Субботнее утро началось с блинов.
Лёвка сидел за столом и методично заворачивал в каждый блин ровно одну ложку варенья. Вишнёвого. Он делал это с серьёзностью сапёра.
– Мам, – сказал он между вторым и третьим блином. – А Костя говорит, что у нас в саду собака была.
Дина чуть не выронила лопатку.
– Какой Костя?
– Костя Хворостов. Он сказал, что видел собаку. Большую. В нашем саду. И что он её прогнал.
Дина опустила лопатку на край сковороды. Не сразу – пальцы будто одеревенели. Руки стали влажными.
– Когда он тебе это сказал?
– Вчера. Костя мимо площадки проходил, а я с ним заговорил. И он сказал. Только просил не говорить. – Лёвка замер с блином в руках. – Ой.
– Лёв.
– Я не специально! Он просто сказал – не говори маме, а то она подумает, что это я. Что это он помял.
Дина села за стол. Костя Хворостов. Длинный тихий мальчик четырнадцати лет, который каждое утро проезжал мимо на велосипеде – просто катался или ехал к бабушке на другой конец посёлка. Дина видела его сто раз – он ехал туда, потом обратно, иногда останавливался поболтать с Лёвкой у калитки. Вежливый. Стеснительный очень. Руки и ноги длинные, ещё не наполнившиеся силой – подростковая нескладность. Ступни ставил чуть внутрь, носками друг к другу, будто извинялся даже за свою походку.
И Дина вдруг поняла, почему ни разу за три дня не подумала на него. Потому что искала хулигана – в красной куртке, или в синей, или в оливковой. Кого-то чужого, наглого, незнакомого. А Костя – свой, тихий, в серой ветровке. Он не помещался в ту картинку, которую нарисовали свидетели.
– Он сказал, что прогнал собаку? – уточнила Дина.
– Ага. Сказал, что ехал домой и увидел. Собака рыла, он заехал на велике и она убежала. А потом он испугался, потому что что-то помял.
Что-то помял.
– А ты что ему ответил? – спросила Дина.
– Ну, я сказал, что ты расстроилась. Что три дня ходишь и спрашиваешь у всех. – Лёвка виновато уткнулся в блин. – Он тоже расстроился.
Дина закрыла глаза. Потом открыла.
– Доедай блин.
Она вышла на крыльцо. Сняла с гвоздя садовый фартук – тот висел там со среды. Достала из кармана осколок катафота. Покрутила в пальцах. При утреннем свете – ярком, белом, честном – осколок был тёмно-синим. Глубокий, плотный цвет, почти чернильный. Ни красного, ни оранжевого, ни золотистого. Тёмно-синий – и всё.
Она сжала его в кулаке.
Три свидетеля описали яркий, блестящий катафот. А он – тёмно-синий. Матовый. Невзрачный. Как такое возможно?
Дина посмотрела вдоль улицы. Солнце стояло высоко и ровно, и все цвета были на своих местах – забор белый, крыша у Тамары Ильиничны синяя, дорога серая. Всё правильно. Всё как есть.
Но вечером, при закатном свете, когда солнце опускается до верхушек берёз и красит мир в оранжевое – что тогда происходит с тёмно-синим?
***
К полудню к калитке подъехал велосипед.
Дина увидела его из окна кухни – и узнала раньше, чем разглядела лицо. Длинные руки на руле, чуть сгорбленная спина, ноги в кедах, которые казались великоватыми. Костя.
Он слез с велосипеда. Постоял. Потом прислонил его к забору и открыл калитку.
Дина вышла на крыльцо.
Костя стоял посреди двора и смотрел на неё так, будто пришёл сдаваться в плен. Плечи подняты, руки вдоль тела, губы сжаты. На нём была куртка – тонкая ветровка. Серая. Обычная, ничем не примечательная серая ветровка.
– Здрасте, – сказал он. Голос тихий, с хрипотцой, как у всех мальчишек в четырнадцать, когда связки ещё не определились.
– Здравствуй, Костя.
– Я это... – Он посмотрел на грядки. На раздавленные бархатцы. На сломанные колышки. И сглотнул. – Это я. Ну, то есть – я проехал. Но я не специально!
Дина скрестила руки на груди. Плечи сами собой приподнялись – жест, от которого она так и не избавилась за шесть лет без мужа.
– Рассказывай.
Костя переступил с ноги на ногу. Кеды зашуршали по гравию.
– Я ехал домой. В среду. Было уже поздно, типа полдевятого. И увидел – в вашем саду собака. Большая, рыжая. Она рыла землю. Прямо вот тут. – Он показал на грядку. – Я подумал – надо прогнать. Ну и заехал. На велике. Она убежала, а я... я колёсами по цветам. Не увидел в темноте. То есть не в темноте – солнце ещё было, но такое всё... непонятное. Оранжевое. Я не разглядел, где грядка, а где дорожка.
– И уехал.
– И уехал. – Он опустил голову. – Потому что испугался. Я увидел, что помял, и подумал – вы подумаете, что я нарочно. А я не нарочно! Я хотел собаку прогнать! Она вот так лапами копала – ямы здоровые!
Дина посмотрела на ямки в земле. Те самые – мелкие, частые, по четыре.
– Я видела следы, – тихо сказала она.
Костя поднял голову. В глазах – надежда.
– Значит, вы верите?
– Я верю следам, – ответила Дина. И подумала: следам верю. Глазам – уже не так сильно.
Она перевела взгляд на него. На опущенную голову, на кеды с развязавшимся шнурком, на руки, которые он не знал, куда деть. Мальчишка, который хотел помочь и наломал дров. В прямом смысле – сломал колышки.
Злость, которую она копила с четверга, вдруг куда-то делась. Не то чтобы совсем – но осталась какая-то другая. Тупая, без зубов.
– Покажи велосипед, – сказала она.
Костя привёл велосипед к крыльцу. Обычный подростковый велик – серый, потёртый, с наклейками на раме. На переднем колесе – крепление для катафота. Половина катафота была на месте. Вторая – отломилась.
Дина достала из кармана осколок. Приложила. Совпало – край к краю, трещина к трещине. Один катафот.
И тогда она посмотрела на катафот.
Тёмно-синий. Матовый. Ни красного, ни оранжевого, ни золотистого. Тёмно-синий пластик с мелкими гранями внутри. При дневном свете – совершенно невзрачный. Тот самый, который Тамара Ильинична описала как «блестящий, прямо бликовал». Который Эдуард запомнил оранжевым. Который Вероника назвала золотистым.
– Костя, – сказала Дина. – Какого цвета у тебя куртка?
Он посмотрел на себя с недоумением.
– Серая. А что?
– Серая, – повторила Дина. И засмеялась.
Костя уставился на неё с испугом – решил, наверное, что она от злости тронулась.
– Тамара Ильинична видела красную куртку, – сказала Дина. – Эдуард – тёмно-синюю. Вероника – оливковую. А она серая. Просто серая.
– Но я был в этой же куртке, – пробормотал он. – Я всегда в ней езжу.
– Я знаю.
Она повертела осколок в руках. Подумала секунду. Потом сказала:
– Подожди. Стой тут. Я позову соседей.
***
Тамара Ильинична пришла первой – в том же халате с маками, с тем же выражением лица, с которым она наблюдала за посёлком из окна: внимательным и чуть подозрительным.
За ней – Эдуард. Нехотя, но пришёл. Встал у забора, скрестив руки.
Вероника выкатила коляску и встала у калитки. Полечка спала.
Они стояли во дворе Дины и смотрели на Костю, на его серую куртку и тёмно-синий катафот.
– Нет, – сказала Тамара Ильинична. – Куртка была красная. Я же видела.
– Тамара Ильинична, – Дина подняла руку. – Подождите. Который час?
– Два.
– А вы его видели когда?
– В полдевятого. На закате.
– Именно. На закате. Давайте попробуем кое-что. Вечером. Сегодня, часов в восемь. Все по своим местам – откуда кто смотрел. А Костя проедет по улице. Как тогда.
Тамара Ильинична поджала губы. Эдуард почесал за ухом. Вероника сказала: «А давайте, интересно же».
– В восемь тридцать, – сказала Дина. – Все на позициях.
Костя молчал. Смотрел на грядку с раздавленными бархатцами. Потом тихо спросил:
– А вы не злитесь?
Дина посмотрела на него.
– Злюсь, – честно ответила она. – Но уже не так. Ты хотел помочь. Просто получилось криво.
Он кивнул. И вдруг сказал:
– Я посажу новые. У мамы есть рассада. Бархатцы. Я принесу.
Дина не ответила. Подумала: потом.
***
Вечер пришёл медленно, как приходят летние вечера в конце июня – долго, нехотя, растягивая золото до самого горизонта. В восемь тридцать солнце повисло над крышами, и мир стал таким, каким был в среду. Янтарным. Медовым. Обманчивым.
Дина расставила всех по местам.
Тамара Ильинична поднялась к себе на второй этаж, к окну с фиалками. Эдуард сел на своё крыльцо. Вероника встала на дороге, лицом к закату. Полечку оставила с мужем.
– Костя, – сказала Дина. – Проедь по улице. Как ехал тогда.
Костя сел на велосипед и поехал.
Дина стояла у забора и смотрела.
Серая куртка в закатном свете стала рыжеватой. Потом, когда он повернул – красноватой. Потом, когда солнце ударило сбоку – с тёплым тёмным отливом, который вполне можно было принять за тёмно-синий. А когда Костя проехал мимо Вероники, и свет ударил ему в спину – куртка стала оливково-серой, болотистой, приглушённой.
Одна и та же куртка. Один и тот же мальчик. Три разных цвета.
Но самое главное произошло с катафотом.
Дина не отрывала от него глаз. Тёмно-синий кружок на переднем колесе – при дневном свете тусклый и невзрачный. Но закатное солнце ударило в грани – и тёмно-синий кружок вспыхнул. Заиграл оранжевым, красным, зеленоватым. Грани преломили низкий свет и выплеснули его во все стороны – радугой, которой не было. Цветом, которого в нём не существовало.
Катафот горел – ярко, нагло, как леденец под лампой.
– Мать моя! – раздался голос Тамары Ильиничны сверху, из окна.
Дина подняла голову.
– Что видите, Тамара Ильинична?
– Куртка... красноватая! Нет, подождите. Она же серая была! А сейчас – точно с красным!
– А катафот?
– Горит! Блестит! Как тогда!
– Он тёмно-синий, – крикнула Дина. – Тёмно-синий!
Тишина. Потом голос Тамары Ильиничны – тихий, растерянный:
– Не может быть.
Эдуард встал со своего крыльца и подошёл.
– Покажи, – сказал он.
Костя подъехал. Эдуард нагнулся к катафоту. Потрогал пальцем.
– Тёмно-синий, – произнёс он. – Точно. А в закате – оранжевый.
– Для вас – оранжевый, – сказала Дина. – Для Тамары Ильиничны – просто блестящий. Для Вероники – золотистый. Один и тот же катафот. Один и тот же свет. Три разных восприятия.
Вероника подошла ближе. Глаза у неё были круглые.
– Подождите. Но я же видела. Своими глазами. Я была уверена – жёлтый.
– А он тёмно-синий, – повторила Дина.
Они стояли впятером и смотрели на катафот. Закатный свет ещё играл на гранях, выжимая из тёмного пластика все оттенки, которых в нём не было. И каждый видел своё. И каждый верил своим глазам.
Только глаза показывали то, чего нет.
Тамара Ильинична спустилась во двор. Подошла к Косте. Посмотрела на него снизу вверх – он уже был выше неё на полголовы, хотя ему ещё четырнадцать.
– Так это ты, значит.
– Я, – сказал Костя. – Но я собаку гнал. Не нарочно.
– Какую собаку?
– Рыжую. Она у Дины Андреевны грядки рыла. Я хотел помочь, а получилось... – Он замолчал.
Тамара Ильинична смотрела на него долго. Потом повернулась к Дине.
– Динаа. – Она тянула гласные, как всегда. – Я тебе сказала – красная куртка. Я была уверена. Прости.
– Вы не виноваты, – сказала Дина. – Вы видели то, что показал свет.
Это прозвучало негромко, но Дина вложила в эти слова всё, что поняла за последние дни. Тамара Ильинична не врала. Эдуард не врал. Вероника не врала. Никто не врал. Все видели правду – свою правду. И все ошиблись – тоже по-своему.
Потому что глаза – не камера. Они показывают не то, что есть, а то, что кажется. И «кажется» зависит от угла, от расстояния, от того, чего ты ждёшь.
И каждый из них – по-своему прав.
И ни один из них – не точен.
Эдуард молчал с минуту. Потом сказал:
– Надо же. Я бы на суде показания дал. Под присягой.
– И все бы дали, – тихо ответила Дина.
***
Костя пришёл на следующий день. С рассадой.
Дина открыла калитку и увидела его – стоит, переминается с ноги на ногу, а в руках – ящик. Деревянный, старый, с землёй. В ящике – маленькие кустики бархатцев, ещё без цветов, только листья. И рядом, в газетном кульке – саженцы астр.
– Это мама дала, – сказал он. – У нас на подоконнике были. Она сказала – отнеси и посади.
Дина посмотрела на ящик. На зелёные листочки бархатцев с их острым, знакомым запахом. Тем самым запахом – но теперь он был другим. Не горьким, не аптечным. Он был свежим. Зелёным. Обещающим.
– Заходи, – сказала она.
Они сажали вместе. Дина копала лунки, Костя аккуратно вынимал кустики из ящика и ставил в землю. Лёвка носил воду из бочки – маленьким ковшиком, расплёскивая половину, но с таким серьёзным лицом, что Дина не стала его останавливать.
– Я починю колышки, – сказал Костя. – И подвяжу. Я умею, у бабушки помогал.
– Хорошо.
– И если собака опять придёт – я прогоню. Только не на велике. Пешком.
Дина улыбнулась – и поймала себя на том, что улыбается первый раз за эти дни. Щёки даже заболели, отвыкли.
– Договорились.
Они работали молча. Солнце стояло высоко и ровно, и всё было правильным, всё было настоящим – земля чёрная, листья зелёные, небо голубое. Ни обмана, ни подмены. Полдень не умеет хитрить, подумала Дина. Хитрит закат. Красиво, тепло, убедительно – но хитрит.
И мы верим. Потому что красиво.
Тамара Ильинична появилась у забора через час. Протянула через штакетник тарелку с пирожками.
– С капустой, – сказала она. – На всех хватит.
Дина взяла тарелку. Кивнула. Обе знали, за что пирожки.
– Спасибо, Тамара Ильинична.
Та постояла, посмотрела, как Костя привязывает помидоры к новому колышку.
– Ловкий, – сказала она. – Надо же, а мне казался оболтусом. – И ушла.
Вот ещё одна иллюзия, мелькнуло у неё. Мы видим то, что ждём увидеть. Хулигана – потому что грядки помяты. Красную куртку – потому что красное кричит. А оказывается – серая ветровка, добрый мальчишка и собака, которую он гнал.
Вечером, когда Костя ушёл, а Лёвка заснул с грязными коленками, одним носком и счастливой рожицей, Дина вышла на крыльцо. Солнце снова опустилось к берёзам. Снова всё стало янтарным. Бархатцы – и старые, уцелевшие, и свежие, только что посаженные – горели оранжевым в закатном свете. Выглядели одинаково, хотя одни прижились давно, а другие – сегодня.
Дина достала из кармана осколок катафота, который оставила себе на память. Подняла его на уровень глаз. Закатный луч ударил в грани – и тёмно-синий пластик вспыхнул оранжевым.
Она смотрела на этот маленький круглый кусочек – с мелкими призмами внутри – и думала о том, что три дня искала виновника. А нашла фокусника. Обычное вечернее солнце, которое превращает серое в красное, тёмно-синее в оранжевое, а правду – в три разных версии правды.
Где-то за забором залаяла собака. Может, та самая рыжая. А может, другая – поди разбери в темноте.
Мы всегда так живём, подумала Дина. Видим не то, что есть, а то, что нам показывает свет. Свет настроения. Свет ожиданий. Свет страхов. И верим – потому что это же наши глаза, разве они могут обмануть?
Могут.
Она положила осколок катафота на подоконник. Тёмно-синий при свете лампы. Оранжевый – при свете заката. Никакой – в полной темноте. Три цвета. Один предмет. Ноль лжи.
Лёвка заворочался в кровати.
– Мам? – сонно позвал он.
– Спи, – ответила Дина.
– А Костя завтра придёт?
– Придёт.
– Хорошо. Он хороший.
Дина улыбнулась в темноте. Закрыла окно. На подоконнике остался осколок катафота – тёмно-синий, матовый, с мелкими гранями, похожий на карамельку из детства. Свет уличного фонаря упал на него косо, и грани чуть блеснули.
Ни красным. Ни оранжевым. Ни золотым.
Просто – блеснули.