Муся пахла солнцем.
Это первое, что я вспоминаю, когда думаю о ней. Не болезнь, не последние дни. А то, как она лежала на подоконнике в июле, подставляя живот тёплому свету, и от её шерсти шёл этот сухой, мягкий запах нагретой подушки.
Семнадцать лет. Попробуй произнести это вслух. Семнадцать лет рядом с существом, которое знает тебя лучше, чем ты сама.
Она появилась у меня, когда мне было двадцать четыре. Подруга позвонила вечером, голос взволнованный: «Тут котята, серые, пушистые, один совсем маленький, никто не берёт». Я поехала посмотреть. Просто посмотреть.
Котёнок сидел в углу картонной коробки. Серый, с белым пятном на груди. Она посмотрела на меня, и я поняла, что никуда без неё не уеду.
Имя пришло само. Муся. Не Клеопатра, не Багира. Просто Муся, потому что она тёрлась мордочкой о мою ладонь и тихо мурчала, как маленький моторчик.
Первый год с ней был сумасшедшим. Она грызла провода от зарядки, опрокидывала стакан с водой на клавиатуру. Однажды я нашла её в кастрюле. Пустой, к счастью. Она сидела там и смотрела на меня с таким достоинством, будто я ворвалась к ней в дом.
А потом она выросла и стала спокойнее. Утром будила меня ровно в шесть, тыкаясь холодным носом в щёку. Провожала до двери, когда я уходила на работу. Встречала вечером, сидя на коврике в коридоре, и первые пять минут ходила за мной по пятам, задрав хвост трубой.
Я разговаривала с ней. О работе, о неудачных свиданиях, о маме, которая звонила каждое воскресенье и спрашивала, когда я выйду замуж. Муся слушала, прищурив глаза, иногда коротко мяукала. Я была уверена, что она понимает.
Может, и понимала.
В тридцать пять я вышла замуж. Муся приняла Лёшу не сразу. Первую неделю шипела, когда он садился на диван. На вторую неделю позволила себя погладить. На третью пришла к нему на колени сама и уснула.
Лёша смеялся: «Она меня проверяла».
Наверное, так и было.
А потом Лёша ушёл. Через четыре года, тихо, без скандалов. Сказал, что мы стали чужими. Забрал вещи в субботу утром, пока я была у мамы.
Я вернулась в пустую квартиру. Ключи на тумбочке, записка в два предложения. И Муся, которая сидела посреди коридора и смотрела на меня не мигая.
Она не отходила от меня три дня. Спала у моей головы, урчала без остановки, тёрлась о лицо, когда я плакала. Шершавым языком слизывала мои слёзы.
Я тогда подумала: хорошо, что хоть Муся со мной.
Два года мы жили вдвоём – я и Муся. Она старела красиво. Морда стала шире, движения медленнее. Она больше не прыгала на шкаф, но по-прежнему забиралась на подоконник. Просто теперь ей нужна была подставка, табуретка, которую я поставила специально для неё.
Она обожала видео с птицами на планшете. Я включала ей ролики, и она сидела перед экраном, дёргая ушами, иногда пытаясь поймать лапой воробья. В четырнадцать лет она уже не пыталась поймать. Просто смотрела, слегка наклонив голову.
Ещё она любила варёную курицу. Кусочки без кожи, нарезанные мелко. И сметану. Чайную ложку, не больше. Я давала ей каждое воскресенье, и она ела аккуратно, почти церемонно, как будто это не еда, а ритуал.
В ноябре прошлого года я заметила, что она похудела. Рёбра стали прощупываться сквозь шерсть. Муся ела меньше, пила больше. Я решила, что это возраст.
К ветеринару мы поехали в начале декабря. Плановый осмотр. Анализ крови, УЗИ. Елена Сергеевна, наш врач уже десять лет, долго смотрела на экран аппарата. Потом выключила его и повернулась ко мне.
– У неё новообразование. Печень. Большое.
Я не сразу поняла.
– Это лечится?
Она сняла очки, протёрла их салфеткой. Надела обратно.
– В этом возрасте, при таком размере и расположении, операция не показана. Химиотерапия для кошки в семнадцать лет будет мучением, а не лечением. Мы можем поддерживать качество жизни обезболивающими.
– Сколько?
– Пару недель. Может, три. Точно сказать невозможно.
Муся сидела у меня на коленях, завёрнутая в полотенце. Тёрлась щекой о мою руку.
Я вышла в коридор клиники, села на пластиковый стул и заплакала. Не тихо. Громко, навзрыд, как в детстве. Медсестра принесла воды. А Муся, которую я прижимала к груди, тянулась мордочкой к моему лицу и мурлыкала. Утешала.
Будучи смертельно больна, она утешала меня.
Я позвонила начальнику в тот же вечер.
– Мне нужен отпуск. Две недели. С завтрашнего дня.
Он помолчал.
– Что случилось?
– Моя кошка умирает.
Опять пауза. Длинная.
– Берите, – сказал он. – Я понимаю.
Может, и не понимал. Но отпуск дал.
Я отменила всё. Обед с подругой в субботу. Запись к стоматологу. Поездку к маме на выходные. Мама, когда узнала, заплакала в трубку и сказала: «Правильно, доченька. Будь с ней».
Первое утро нового распорядка началось так. Муся лежала на кровати, я рядом. За окном шёл снег. Я гладила её, и она мурчала тихо, как на самой низкой громкости.
– Ну что, – сказала я ей. – Будем жить.
Мы гуляли. Это звучит странно, да? Гулять с кошкой, которой семнадцать лет и у которой опухоль в печени.
Но Муся любила прогулки, хотя гуляли мы редко.
Я завернула её в тёплый шарф, посадила в переноску, вышла в парк рядом с домом. Достала её, взяла на руки. Она не вырывалась. Сидела, прижавшись к моей куртке, и нюхала воздух. Уши двигались, ловя звуки: шорох листьев, голоса детей, далёкий лай собаки.
Её глаза были огромными. Не от страха. От интереса.
Мы ходили так каждый день. По двадцать минут, больше она уставала. Я носила её на руках, как ребёнка, и рассказывала ей про деревья, про снег, про птиц.
Она слушала.
Дома я кормила её с рук. Варёная курица, порезанная совсем мелко. Сметана. Иногда креветка, очищенная, порубленная на крошечные кусочки. Муся ела медленно, с достоинством, облизывая мои пальцы.
Мы смотрели видео с птицами. Я включала планшет, клала рядом с её лежанкой, и она смотрела, иногда поднимая лапу. Не чтобы поймать. Просто рефлекс, память тела.
Вечерами я ложилась на диван, и она забиралась мне на грудь. Тяжёлая, тёплая. Мурчала, и я чувствовала вибрацию всем телом. Я лежала и слушала. И запоминала.
На пятый день я сделала отпечаток её лапы в глине. Купила набор в магазине для творчества. Глина была белая, мягкая, пахла чем-то сладковатым.
Муся отнеслась к процедуре спокойно. Дала лапу, как будто всю жизнь этим занималась. Я аккуратно прижала подушечки к глине, и остался маленький, идеальный отпечаток. Четыре пальца и пятка. Крошечный след.
Я высушила его на батарее и поставила на подоконник. На её подоконник.
Она слабела. Это было видно. Меньше ела, больше спала. Но каждое утро приходила ко мне на кровать. И каждый вечер забиралась на колени.
На десятый день она перестала мурчать. Просто лежала тихо, дышала ровно. Я гладила её и пела. Тихо, фальшиво, какую-то колыбельную из детства, слова которой помнила наполовину. Муся прикрывала глаза.
На двенадцатый день она не вышла к завтраку. Лежала в своей лежанке, свернувшись калачиком. Я принесла ей курицу, и она лизнула кусочек, но есть не стала.
Я позвонила Елене Сергеевне.
– Ей больно?
– Если она не мечется, не кричит, не прячется в тёмные углы, то скорее всего нет. Обезболивающее работает. Она просто устала.
Устала. Семнадцать лет жизни.
В последний день, четырнадцатый, она пришла ко мне сама. Было утро, часов восемь. Декабрьский свет, серый и мягкий, лежал на полу квадратом от окна. Муся медленно, очень медленно, забралась ко мне на колени. Это стоило ей усилий, я видела.
Она посмотрела мне в лицо. Долго. Зелёные глаза, помутневшие от возраста, но всё ещё её. Всё ещё Муся.
Потом лизнула мою руку. Один раз. Тёплым шершавым языком, как делала тысячу раз за семнадцать лет.
И легла. Прижалась к моему животу, положила голову на лапы.
Я сидела и гладила её. Чувствовала под ладонью рёбра, позвонки, тепло её тела. Мурчания не было. Только тихое, ровное дыхание.
А потом дыхание остановилось.
Тихо. Как будто кто-то выключил звук.
Я рыдала неделю. Не преувеличиваю. Натурально неделю. Мама приехала на третий день и молча варила мне суп, который я не ела. Подруга звонила каждый вечер и просто молчала в трубку, пока я всхлипывала.
Лежанку я не могла убрать месяц. Миску тоже. Они стояли на своих местах, и я обходила их, как обходят мебель в чужой квартире.
А потом однажды утром солнце упало на подоконник. На тот самый. И осветило глиняный отпечаток лапы. Маленький, белый, с крошечными вмятинами от пальцев.
Я стояла и смотрела. И вместо боли почувствовала что-то другое. Тепло. Такое же, как от Муси, когда она лежала на коленях.
Прошёл год. Фотография Муси стоит на моём рабочем столе. Она там молодая, лет пять, сидит на подоконнике и щурится от солнца. Белое пятно на груди похоже на кривое сердечко.
Иногда я улыбаюсь, глядя на неё. Иногда плачу. Чаще всего и то и другое одновременно.
Но те две недели. Те четырнадцать дней, когда мир сжался до размеров квартиры, до нас двоих, до запаха варёной курицы и тихого мурчания.
Они были подарком.
Мы успели попрощаться. Не на бегу, не между делами, не в стерильном кабинете ветклиники. Дома, в тишине, рядом.
Она знала, что я никуда не ушла. Что я здесь. Что её любят.
Отпечаток лапы стоит на подоконнике. Каждое утро, когда солнце добирается до него, я говорю:
– Доброе утро, Муся.
И мне кажется, что где-то она лежит на тёплом подоконнике, подставляет живот свету и пахнет солнцем.
P.S.: Спасибо каждому из вас за то, что поделились такими личными, такими щемящими историями о своих хвостатых друзьях в комментариях. В каждой из них столько нежности, что у меня щиплет в глазах. Я знаю, как тяжело сейчас многим из вас, как саднит та пустота, которую они оставили. Но я вам скажу: они не уходят насовсем. Они остаются в той глубокой любви, которую вы успели подарить друг другу. Позвольте себе горевать, но знайте: когда боль утихнет, вы обязательно будете готовы подарить своё сердце новому пушистому чуду. И тогда ваш ушедший питомец, глядя на вас откуда-то из-за радуги, обязательно улыбнётся.