Отец ушел в четверг. Тихо, внезапно, хотя, если подумать, чего-то такого мы ждали давно.
Скорая приехала быстро. Врач, молодой парень с уставшим видом, посветил фонариком в зрачки, потрогал запястье и медленно стянул перчатки. Я стояла в дверях кухни и смотрела на его руки. Почему-то именно на руки.
– Мне очень жаль, – сказал он.
А я подумала про чайник. Отец поставил чайник перед тем, как лечь на диван. Вода давно остыла.
Грей сидел рядом и смотрел на отца. Ему было девять лет, и все девять он прожил с отцом в этой двухкомнатной квартире на Ленинградском проспекте. Я навещала по воскресеньям, привозила творог и таблетки. Отец открывал дверь, Грей тёрся о его ноги, и мы втроём пили чай на кухне.
Первую неделю я разбирала вещи. Документы, рубашки, стопки газет, которые отец зачем-то хранил с двухтысячного года. В шкафу пахло его одеколоном, дешёвым, с зелёной этикеткой. Я узнала бы этот запах из тысячи.
Грей не мешал. Он выбрал себе место у входной двери, прямо на коврике, где отец всегда оставлял тапки, и сидел там часами. Как маленький серый часовой.
Когда хлопала дверь у соседей, его уши вздрагивали. Разворачивались, как локаторы, ловили звук. Шаги на лестнице. Звяканье ключей. Голоса. Грей вытягивал шею, и глаза его делались круглыми, яркими, полными такой отчаянной надежды, что мне приходилось отворачиваться.
Шаги проходили мимо. Ключи звенели в чужих замках. Грей опускал голову и снова ждал.
– Пойдём поешь, – говорила я.
Он даже не оборачивался.
Я ставила миску рядом с ним. Он ел мало, неохотно, будто делал мне одолжение. Пил воду и возвращался на коврик.
Я отвезла Грея к ветеринару, он осмотрел кота и сказал:
– Скорее всего стресс. Бывает у животных после потери хозяина. Обычно проходит.
– Когда?
– По-разному. Неделя, две. Иногда дольше.
Он не сказал «иногда никогда». Но я услышала это в паузе между словами.
Я перевезла Грея к себе. Думала, смена обстановки поможет. Новые стены, новые запахи.
Он вошёл в прихожую, обнюхал коврик и сел у двери. У моей двери. Как будто адрес не имел значения. Имело значение только одно: порог. Граница между «здесь» и «там». Между тем миром, где хозяин ушёл, и тем, откуда он должен вернуться.
Прошёл месяц. Потом второй.
Каждый вечер я проходила мимо него, разуваясь. Он поднимал голову, смотрел мне в лицо и медленно отводил взгляд. Не ты. Не тот запах. Не те шаги.
Он похудел. Бока втянулись, и я стала замечать рёбра под шерстью, когда он поворачивался. Шерсть потускнела, стала суше. Он перестал мурчать. Совсем. Я не помнила, когда слышала это в последний раз.
Подруга Лена сказала:
– Может, ему нужен друг? Второй кот?
– Ему не нужен второй кот. Ему нужен отец.
Лена замолчала. А что тут скажешь?
Я пробовала всё. Игрушки с кошачьей мятой. Новый домик. Тёплую грелку под подстилку. Включала телевизор на канале, который отец смотрел каждый вечер. Грей поднимал уши на знакомые позывные, прислушивался. Потом опускал голову и закрывал глаза.
Но не уходил от двери далеко.
Однажды в воскресенье я поехала на Ленинградский проспект. Нужны были отцовские документы для нотариуса. Я взяла папку из комода, задержалась на секунду и уже собралась уходить, когда в прихожей, на вешалке, увидела куртку.
Тёмно-синюю, с меховым воротником.
Отец надевал её каждую зиму. Я помнила, как он выходил на балкон, даже в мороз, закуривал, подпирал подбородок правой рукой и терся щекой о этот мех.
Я сняла куртку с крючка. Тяжёлая. От неё пахло отцом. Одеколон с зелёной этикеткой, табак, что-то ещё, неуловимое. То, из чего складывается запах человека, когда он жив, и что остаётся на его вещах, когда его уже нет.
Я прижала куртку к лицу, к воротнику. Вдохнула. И заплакала прямо там, в пустой прихожей, прижимая к себе старую ткань.
А потом подумала о Грее. Может быть… может быть, это поможет.
Я сложила куртку в пакет и поехала домой.
Грей появился в коридоре бесшумно, как только я открыла дверь. Я не заметила, как он подошёл. Просто услышала короткий звук, что-то среднее между мяуканьем и вздохом, и опустила глаза.
Он стоял и смотрел на пакет. Ноздри его раздувались, хвост чуть подрагивал.
Я достала куртку и положила на пол.
Грей подошёл. Осторожно, шаг за шагом, как к чему-то живому. Вытянул нос. Коснулся рукава.
Замер.
А потом начал тереться. Щекой, боком, всем телом. Он тёрся о рукав, о подкладку, о карманы. Перевернулся на спину и стал кататься по ткани, зарываясь в складки. Я села на пол и смотрела на него. Не дышала.
Он нашёл воротник. Обнюхал мех, долго, тщательно, закрывая глаза. Уткнулся носом в то самое примятое место, где подбородок отца оставил вмятину. И замурчал.
Тихо. Потом громче. Потом так, что я почувствовала вибрацию ладонью, когда положила руку ему на бок.
Почти три месяца без звука, без мурчания, без этой маленькой кошачьей песни, которая когда-то наполняла отцовскую квартиру. Три месяца тишины.
Он свернулся клубком прямо на воротнике, прижался мордой к меху и закрыл глаза. Через минуту его дыхание стало ровным, глубоким. Он уснул.
Я сидела на полу рядом с ним и слушала. Тикали часы на кухне.
И мне показалось, что отец где-то рядом. Не в мистическом смысле. В простом, человеческом. Он был в этом запахе, в примятом мехе, в привычке тереться подбородком о воротник. В коте, который любил его так сильно, что ждал у двери, пока не иссякли все силы.
Прошло ещё два месяца. Сейчас январь, за окном короткие серые дни и длинные тёмные вечера.
Куртка лежит на лежанке Грея, в углу коридора. Я расстелила её подкладкой вверх, воротником к стене. Грей спит на ней каждую ночь. Утыкается мордой в мех, перебирает лапами, как котёнок, и мурчит.
Он больше не сидит у двери. Иногда проходит мимо, замедляет шаг. Поворачивает голову к замку. Слушает. Но не садится.
Я не знаю, что он понял. Не знаю, чувствуют ли коты смерть так, как чувствуем её мы. Может, для него отец просто перестал приходить, а запах на куртке, это последний кусочек его присутствия. Маленький остров в мире, который стал слишком большим и слишком пустым.
А может, он всё понимает. И куртка для него то же, что для меня фотография на тумбочке: не замена, но утешение.
Вчера вечером я гладила его и почувствовала, что бока снова округлились. Шерсть стала мягче. Он снова нормально ест. Иногда даже играет, гоняет по полу пробку от бутылки.
Но к куртке никого не подпускает. Если я беру её, чтобы встряхнуть пыль, он бежит следом и мяукает. Тревожно, требовательно. Я кладу куртку обратно, и он обходит её кругом, проверяя. Всё на месте. Рукава. Карманы. Воротник.
Воротник главное.
Я иногда думаю: когда запах выветрится совсем? Через год? Через два? Что тогда?
Но это потом. Сейчас запах есть. Сейчас Грей спит, и ему тепло. А я сижу рядом на полу, глажу серую спину. Слушаю мурчание.
И не знаю, кого утешаю больше. Его или себя.
Наверное, нас обоих.