— Ма, ну хватит уже изображать барыню. Эти квартиры всё равно наши, ты обязана переписать их на нас сейчас, а не чужим людям сдавать.
Зоя Степановна не донесла вилку до рта. Поставила её на край тарелки.
Стол был накрыт в её собственной квартире — той самой, где она прожила сорок лет, где сегодня и собрались на её семьдесят пять. Салат оливье, заливное, шпроты на чёрном хлебе. Гости ещё жевали. А дочь, Лариса, уже отодвинула тарелку и сложила руки на скатерти, как на совещании.
— С юбилеем, значит, — сказала Зоя Степановна ровно.
— Я серьёзно, мам. Давай по-взрослому поговорим. Не маленькие.
Лариса всегда так начинала. «Давай по-взрослому» — это значило, что сейчас Зое Степановне объяснят, как ей жить, а возражения посчитают капризом.
— Олег, подвинь матери салат, она не дотянется, — распорядилась Лариса, не спрашивая мать. — И вино убери от неё, ей нельзя с давлением. Кирилл, не сутулься.
Она вела этот стол так, будто хозяйка тут она. Будто это её квартира, её юбилей, её гости. Зоя Степановна молча наблюдала. Салат она и сама прекрасно дотягивала.
За столом сидели семеро. Сама Зоя Степановна во главе. Лариса с мужем Олегом — справа. Сын Виктор с женой Аллой — слева; Виктор почти всё молчал, зато Алла, невестка, с самого салата держала в руках телефон и что-то прикидывала, шевеля губами. На дальнем конце — внук Кирилл, тот, что один раз в неделю заезжал и таскал ей продукты из сетевого. Он ел и в разговор не лез.
— Чужим людям, — повторила Зоя Степановна. — Это ты про жильцов?
— Конечно про жильцов! — Лариса повысила голос на полтона, но тут же вернула его в холодное русло; она не кричала, она распоряжалась. — Ты пускаешь в наши квартиры посторонних. В наши. А они там полы царапают, обои дерут. Это же будущее детей. Моих, между прочим, детей. Внуков твоих.
— Внуки мои в Дубае и в Питере, — сказала Зоя Степановна. — Им мои полы без интереса.
— Пока без интереса. А потом будет. Ты что, не понимаешь? Ты должна сейчас всё оформить по-семейному, дарственными, чтоб без налога. Одну — нам с Олегом, одну — Витьке, дачу — на детей. А аренду эту прекращай. Стыдно, мама. У людей мать как мать, а у меня — рантье.
Алла на том конце оторвалась от телефона.
— Я посчитала, — сказала она буднично, будто речь шла о метраже под плитку. — Если три квартиры разделить, то с учётом района самая дорогая — на Гагарина, семьдесят два метра, кирпич. Её логичнее нам с Витей, у нас семья больше.
Виктор кашлянул в кулак, но ничего не сказал.
— А дачу, — добавила Алла, не поднимая глаз от экрана, — дачу надо на детей. Пятнадцать соток, дом, баня. Это уже хороший актив. Перепишешь сейчас — потом проблем с налогом не будет, я читала.
— Читала, — сказала Зоя Степановна.
— Ну да. Там всё написано.
И, не дожидаясь ответа, Алла встала, прошла к серванту — к чужому серванту в чужой квартире, — открыла дверцу и заглянула внутрь, будто прицениваясь к посуде.
— А сервиз, мам, — она впервые назвала свекровь «мам», и прозвучало это как опись имущества, — сервиз бабушкин же? Это тоже надо потом по справедливости.
— Сядь, Алла, — сказала Зоя Степановна негромко. — Сервиз ещё в деле.
Алла села. Но дверцу серванта не закрыла, так и оставила приоткрытой — мелочь, а Зоя Степановна её заметила.
Вот оно как. Не «поздравить пришли». Делить пришли. При живой матери, за её же столом, с её же оливье в тарелках.
Зоя Степановна оглядела стол.
Эти три квартиры она брала не в лотерею выиграла. Сорок лет в строительном тресте, сметы, объекты, ругань с прорабами в сапогах по колено в глине. В девяностые, когда контора рассыпалась, она по знакомству и недорого взяла две квартиры в новостройке, которую сама же и сдавала в эксплуатацию. Третью добрала позже, с аренды первых двух. Никто ей рубля не дал. Лариса в те годы как раз замуж выходила, и мать ей на свадьбу, на первый взнос за машину, на зубы — всё тянула из своей зарплаты. А теперь Лариса сидела и объясняла, что метры «всё равно наши».
— Алла, — сказала Зоя Степановна. — Ты на Гагарина была хоть раз?
— Нет, но я смотрела по карте.
— По карте. Ясно.
Лариса между тем достала свой телефон, полистала и развернула экраном к матери — не улику, а заготовку.
— Вот, я даже расписала. — На экране был список: «Гагарина — В+А, Первомайская — нам, дача — детям». — Видишь, я всё продумала. Тебе только подписать.
— Ты мне домашнее задание принесла, — сказала Зоя Степановна.
— Я о семье думаю!
— Я вижу, как ты думаешь. По пунктам.
Она снова взяла вилку. Положила в рот кусочек заливного. Прожевала. Спокойно.
Сорок лет назад она вот так же сидела за столом — только тогда сама была молодая, а во главе сидела её свекровь, и делила, и распоряжалась, и решала, кому что. Зоя Степановна тогда смолчала. Один раз в жизни смолчала. Больше не собиралась.
— Мам, ты не уходи от темы, — Лариса наклонилась вперёд. — Я же не со зла. Я о тебе думаю. Тебе на что эти деньги в твои годы? По санаториям кататься? В гроб с собой возьмёшь? Детям надо думать, пока ты ещё соображаешь.
Стало тихо.
Зоя Степановна сняла очки. Положила их на скатерть, рядом с тарелкой. Помолчала, глядя в одну точку чуть мимо дочери.
В гроб с собой возьмёшь.
Это она вырастила. Это она в шесть утра вставала, чтоб Лариске косы заплести и в музыкалку отвести. Это для неё она слуховой аппарат три года не покупала, всё детям отправляла.
Секунда. Две.
Она надела очки обратно.
— Соображаю, — сказала ровно. — Хорошо соображаю, Лара. Поэтому давай я тебе кое-что объясню. Раз уж по-взрослому.
— Ну наконец-то, — Лариса откинулась, довольная. Решила, что мать сдаётся.
— Эти квартиры — мои. Все три. И дача. Записаны на меня, куплены на мои деньги, до копейки.
— Да это понятно, мам, мы и говорим — переписать…
— Не перебивай. Я слушала тебя двадцать минут.
Сказано было не громко. Но Лариса замолчала.
— Пока я жива и в своём уме, — продолжила Зоя Степановна, — никаких наследников у меня нет. Понимаешь? Нет. Наследники появляются у покойника. А я, как видишь, ем заливное. У живого человека есть только собственник. И собственник тут — я.
Олег, зять, хохотнул было — поддержать жену:
— Ну, Зоя Степановна, это вы загнули, семейное же…
— Подожди, Олег. — Она даже не повернулась к нему. — Я вправе свою собственность сдавать. Вправе продать. Вправе подарить — хоть тебе, хоть соседке, хоть детскому дому. И спрашивать на это твоего разрешения, Лара, я не обязана. Дарственную подписывает один человек — тот, кто дарит. Твоя подпись там не нужна. Твоё согласие — тоже. Тебя в этой бумаге вообще нет.
Алла перестала листать телефон.
— И вот ещё что, Алла. Ты говоришь — «завтра суды, доли». Не будет долей. Потому что я не завещание буду писать, а дарственную при жизни. А это разные вещи. Завещание можно оспорить. Дарственную — почти нет. Я отдам тому, кому захочу, при жизни, из рук в руки. И когда меня не станет — делить будет нечего. Всё уже будет роздано. По-моему.
— Это вы нарочно, — тихо сказала Алла.
— Это я по закону.
— Но мы же семья, — сказала Лариса, и в голосе её впервые мелькнуло что-то неуверенное. — Это же по справедливости…
— Справедливость — это когда платит тот, кто покупает. Я покупала. Сорок лет. Без тебя.
— Я тебе, между прочим, внуков родила, — вставила Лариса. — Это тоже вклад.
— Внуков ты для себя родила. А я их в садик водила, пока ты карьеру делала. И в школу собирала. И болели они у меня, не у тебя. Так что про вклад давай не будем считаться, Лара. Я в этом счёте впереди.
Лариса поджала губы.
— И вот ещё, — сказала она, заходя с другого края. — Этого своего жильца с Первомайской ты выселяй. Немедленно. Я не хочу, чтоб в нашей квартире чужой мужик жил. Завтра позвони, скажи — пусть съезжает.
— Это не наша квартира, Лара. Это моя квартира. И жилец платит вовремя, чего о тебе не скажешь.
— Мам!
— Жилец остаётся. А ты успокойся.
Зоя Степановна говорила буднично, как читают квитанцию. Без слёз, без надрыва. И именно от этой будничности за столом стало холодно.
— Аренда, которую ты называешь стыдной, — продолжила она, — это моя пенсия. На неё я аппарат слуховой купила, чтоб тебя по телефону слышать. На неё мне глаза в прошлом году прооперировали без очереди. Это не общак. Это моя старость. И тратить её я буду на санатории, раз тебе так слово понравилось.
— Мама…
— Что — мама. Я мама. Я тебя на ноги поднимала. А ты мне сейчас за моим столом мои же квартиры между чужими людьми делишь.
— Не между чужими! Между своими!
— Алла мне свой? — Зоя Степановна повернулась к невестке спокойно. — Она с картой сидит, метраж считает на Гагарина, где ни разу не была.
Алла открыла рот, закрыла. Но сдаваться, в отличие от мужа, не собиралась — у неё-то всё было посчитано.
— Я считаю, потому что кто-то в этой семье должен считать, — сказала она ровно, по-деловому. — Вы, Зоя Степановна, простите, человек уже немолодой. Сегодня вы соображаете, а завтра, не дай бог… И что? Опять суды, нотариусы, доли? Я по-хорошему предлагаю, заранее. А не как у людей бывает.
— По-хорошему, — повторила Зоя Степановна. — Заранее. Ты прямо как Лара говоришь. Слово в слово.
— Мы это обсуждали, — обронила Алла.
И осеклась — на полсекунды позже, чем надо.
Обсуждали. Невестка с золовкой. Между собой. Делили её квартиры — заранее, по-хорошему, на семейном своём совете, куда саму хозяйку, понятно, не позвали.
— Когда обсуждали? — спросила Зоя Степановна.
— Неважно.
— Важно. Вы же на майские все на дачу к Витиной тёще ездили. Алла мне сама звонила, отпрашивалась шашлык жарить. А Лара говорит — риелтору в мае показывали. Это вы там, на шашлыках, между делом и порешали?
Алла промолчала. И это молчание было громче ответа.
И тут Лариса, прижатая, сделала то, что делают все прижатые. Полезла в запал.
— Да мы уже!.. — она осеклась.
— Что — уже?
— Ничего.
— Что — уже, Лара?
Лариса дёрнула плечом.
— Мы риелтору показывали. Одну. На Гагарина. Прицениться. Под наш будущий ремонт.
За столом кто-то поставил рюмку.
Показывали. Риелтору. Её квартиру. Не спросив. Прицениться под ремонт, которого не будет. Делили заранее — при живой матери, пока та ходит по врачам и носит им на праздники заливное.
— Под ваш будущий ремонт, — повторила Зоя Степановна.
— Ну а что такого! — Лариса вспыхнула, теряя холод, и это был уже не разговор хозяйки положения, это была пойманная за руку. — Всё равно же нам достанется! Рано или поздно!
— Поздно, — сказала Зоя Степановна. — Очень поздно. Лет так на двадцать.
Кирилл, внук, который всё это время молча ел, отложил вилку. Протянул руку и тихо отодвинул от бабушки блюдо с заливным — подальше от Ларисы, поближе к Зое Степановне.
— Ба, — сказал он негромко. — Делай как хочешь. Это твоё.
Олег посмотрел на жену, потом на тёщу, потом снова на жену. И сказал, мнясь:
— Ну Лар… ну хватит, наверное. Мать же сказала.
Извечная мужская позиция: пока жена сильна — «это ж семейное, Зоя Степановна»; как только запахло жареным — «ну Лар, ну хватит». Перебежал, едва понял, чья берёт.
Зоя Степановна вспомнила, как полчаса назад Олег жаловался, что от подъезда до них теперь не доедешь без пробок, и что он, бедный, на новой машине в кредит еле припарковался во дворе. На такси для тёщи в прошлом месяце, когда её из больницы выписывали, у него денег «не нашлось». А на машину — в кредит, на пять лет — нашлось.
— Хорошо, — сказала Лариса, меняя тактику на ходу. Сдаваться она не умела. — Хорошо, не хочешь переписывать — не переписывай. Но ты хотя бы по-человечески поделись. Отдавай нам с аренды часть. Каждый месяц. Мы же семья, в конце концов. Тебе одной столько не надо.
И тут — бумеранг. Только что её уличили в том, что она делила чужое, — и она тут же требует свою долю с этого чужого. Будто проигрыш её — это просто неудобная пауза, после которой можно зайти с другого края.
— Часть, — сказала Зоя Степановна.
— Ну да. Тысяч по пятьдесят. Это же немного для тебя.
— Лара. Помнишь, два года назад ты у меня триста тысяч просила? На кухню. Я тебе перевела. Ты в сообщении написала: «мам, отдам, как только продадим гараж». Гараж вы продали. Письмо я не стирала.
Лариса осеклась.
— Это другое.
— Это ровно то же. Ты у меня берёшь и не отдаёшь — а теперь требуешь, чтоб я тебе ещё и каждый месяц приплачивала. С моей же аренды, которая стыдная.
Зоя Степановна сложила салфетку — свою, бумажную, с васильками — пополам и положила рядом с тарелкой.
— Ты пришла на мой юбилей делить мои квартиры. Тебя поймали на том, что ты их уже риелтору показывала. А теперь ты просишь у меня денег. Каждый месяц.
— Я не прошу, я говорю как…
— Нет.
Не «давай обсудим», не «я подумаю». Просто — нет.
Лариса посмотрела на мать. Потом на мужа — тот разглядывал скатерть. Потом на Аллу — та уже убрала телефон в сумку. Потом на Кирилла — внук жевал и в глаза ей не смотрел.
Она замолчала первой. Раньше всех за столом. Поняла раньше всех — что фундамента под её требованиями нет и не было. Ни одной бумаги. Ни одной подписи. Ничего, кроме слова «семья», которым она думала прикрыть пустоту.
— Значит, вот ты как, — сказала Лариса тихо. Голос на этой одной фразе стал не обиженным, а злым — настоящим. — Вот ты, значит, какая мать.
— Такая, — согласилась Зоя Степановна. — Соображающая. Сама же хвалила.
Доедали молча. Алла больше не считала метраж. Олег налегал на заливное, будто оно могло его спрятать. Лариса сидела прямая, как на том самом совещании, но совещание уже закрылось, и протокол был не в её пользу.
Кирилл помог бабушке убрать со стола.
Через две недели Зоя Степановна сходила к нотариусу. Не потому что Лариса напугала — наоборот, чтобы самой, спокойно, расставить всё по местам, пока голова ясная.
Квартиру на Гагарина — ту самую, семьдесят два метра, кирпич, под чужой будущий ремонт — она оформила дарственной на Кирилла. На того, кто возит ей продукты и отодвигает блюдо в нужную сторону. Подпись понадобилась одна — её. Согласия у дочери никто не спросил, потому что закон его и не спрашивает.
Остальные две квартиры и дачу она оставила за собой. И сдавать продолжила. Жилец с Первомайской, аккуратный мужчина-вахтовик, заплатил за месяц вовремя, как всегда.
Кирилл рассказал между делом — заехал с пакетами, помялся и сказал, — что мать его, тётя Лара, обиделась и теперь «не звонит, считает, что её обделили». Зоя Степановна кивнула. Налила внуку чаю. Про Ларису больше не спрашивала — ей было неинтересно.
Олег, по словам Кирилла, пару раз порывался зайти «поговорить, по-мужски всё уладить», но Лариса его не пустила: раз перебежал к матери за столом, теперь сиди дома. Так и сидел со своей новой машиной в кредит, на которой до тёщи через пробки не доедешь. А Алла, говорят, дачу к майским уже расписала под свой шашлык — да только дача осталась за Зоей Степановной, и шашлык в этом году придётся жарить у Витиной тёщи. Как всегда.
Вечером Зоя Степановна достала шкатулку — деревянную, с потёртым лаком, ту, что стояла у неё в серванте с незапамятных времён. Сложила туда свидетельства о собственности на две оставшиеся квартиры и на дачу. Дарственную на Гагарина Кирилл забрал себе — пусть лежит у него.
Зоя Степановна закрыла шкатулку на маленький ключик. Ключик убрала в карман халата.