Продолжение записок Анны Ильиничны Золотухиной
Через неделю велено было выступать (здесь батальону тульского ополчения); весь полк должен был собраться в квартире полковника (здесь П. С. Бобрищев-Пушкин) для слушания молебна, и все поехали туда.
С нами (здесь с женами офицеров батальона), Матя (здесь майор Матвей Иванович Золотухин), оставил Савинькова (офицер батальона) и мы сев в маленькие сани, поехали.
Подъехав к перевозу, думали, что переедем раньше полка. Вместо того, нам пришлось часов 5 прождать на берегу, паромы были на той стороне и на них ставили пушки и пороховые ящики, так что полк наш тем временем пришел. Как горестно было смотреть на него; все те, кто оставлял свои семейства, были так удручены горестью, что она отражалась на их лицах; протопоп благословил уходящих в поход хоругвем и его несли вместо знамени.
Так как наш батальон был первый, то его первым и поставили на паром, и наши сани тут же. Как только мы переехали, то батальон пошел и мы за ним поехали, Матя мой, в других санях возле нас, - нашему батальону назначена была "квартира" верстах в пяти от Алексина.
Адъютант развел квартиры, пришел батальон, приехала наша коляска, мы все пили чай и ужинали вместе. Тут нас догнал Пестов (офицер батальона), он ездил проститься к своим, приехал "с надеждою, что дальше Калуги не пойдём", но сердце мое не чувствовало никакого облегчения.
Поутру адъютант пришел сказать Мате, что "нашли в соломе полумёртвого француза". Матинька пошел к нему и узнал от него, что "их много гнали пленных и что провожатые, увидя, что он слаб и не может идти, побили его порядочно и бросили на дороге, считая мертвым, но он, опомнясь, дополз до сарая, в котором его и нашли"; Матя велел его накормить и представить в суд.
Доехав до сборного места, мы поехали вперед и Алексей Анфоров (офицер батальона) верхом с нами. Батальон пришел довольно поздно и мы ночевали с Анфоровыми, так как другой избы не было, все караульные и наши люди тут же спали, - вся изба была занята спящими.
О, как в этой тесноте, на полу, я спала хорошо, прижав к сердцу милого неоцененного друга своего Матю; он всю ночь беспокоился обо мне, но я лежала возле него и казалось, что я в самой лучшей комнате, на самой лучшей кровати.
Поутру поехали вперед. Матя с батальоном остался дожидаться других батальонов; это было 16 ноября, день Матиных именин. По дороге мы видели всюду лежавших французов мертвых, в иных местах кучами, человек по десяти; везде гнали пленных и это были отсталые, которые не могли идти дальше от утомления, другие были замерзшие.
Приехали мы на квартиры, они уже были готовы. Викулины поместились с нами на одной квартире, изба была пребольшая. Пушкину была назначена квартира в этом же селении. Я послала звать Пушкина "дорожный пирог у именинника кушать". Он приехал к нам и мы провели весь этот день вместе. Тысячу раз благодарила я Царя Небесного, что я хоть в крестьянской избе, но с Матей провожу этот день.
Вечером полковник наш уехал, Матя лег полежать на постель, а я сидела возле него. Вдруг к нам входит мужчина в бурке, спрашивает "квартиру Пушкина". Матя спрашивает у него, кто он такой, и узнает, что он князь Щербатов, партизан.
Матя предложил ему войти. Тот садится и начинает разговаривать, покуда ему готовится провожатый. Говорил, что "наши везде бьют и гонят французов, что они уже мрут от голода и морозов, и с отчаянья отдаются в плен целыми полками; дивился, куда ведут ополчение, что оно совсем не нужно и говорил, что верно воротят назад". Наконец, провожатого привели и Матинька поехал с ним к Пушкину, но недолго был там и скоро вернулся.
Поутру была сильная метель и холод; я надела теплую шинель Донского (офицер батальона) сверх шубы, а Викулина шинель своего мужа; всему батальону велено было "сбираться у мельницы верстах в трех от Калуги", мы же ехали все с батальоном.
Подъезжаем к мельнице. Там нас встретил один из квартирмейстеров, офицер, и сказал, что "в Калуге не дают квартир. Вице-губернатор говорит, что все заняты, велит идти через город и еще за 12 верст и надобно через реку на пароме переезжать, но и там сегодня переправляются батальоны калужского ополчения".
Матинька велел ему ехать к полковнику, а мы подъехали к мельнице и вошли в избу погреться; нашли уже тут многих из наших офицеров и трех дам: Шепелевсвую, Ефремову и Андрееву; они все ехали с мужьями в Рославль.
Наш полковник, взяв с собою Семенова, поехал в Калугу сам. С Матей был штоф водки и сухой заяц, все, кто тут был, выпили и закусили, я не могла куска проглотить. Видя поспешность полковника, я воображала, что чрез два дня я должна буду расстаться с милым другом сердца моего, с моим Матей; мы тут ждали до четырех часов.
Матя ушел к Арсеньеву в кибитку уснуть, в избе была страшная теснота; офицеры со всего полка и некоторые старые урядники и воины, которые выбивались из сил от стужи, приходили попеременно греться, прочие воины все стояли в поле, дрожа от холода; погода не переставала, больные лежали на возах; видев все это, сердце раздиралось.
Наконец, полковник прислал Семенова сказать, чтобы "полк шел", что штабным квартиры в городе, а прочие все с полком пойдут в ближние деревни.
Подъезжаем к Калуге. Полковник нас дожидался и велел к городу полку "идти парадом". Снег перестал, но стужа была чрезвычайная; покуда полк строился, мы стояли, не зная своей квартиры; как горестно было видеть парад этот, сердце обливалось кровью. Матя и все ваши офицеры так перезябли, но полковнику того хотелось.
Нечего было делать, должно повиноваться; никто не видел этого парада. В городе попался нам квартирмейстер. Матя велел ему сесть к нам в сани и проводить нас до квартиры. Квартира наша была у купца, две комнаты очень изрядные; в одной расположились мы с Матей, в другой Викулины и с ними Анфоровы.
Полк прошел весь город парадом. Матя с Викулиным и Анфоровым воротились; Пушкин со своим адъютантом Панютиным также зашли к нам отогреться и напиться чаю.
Мы в Калуге пробыли неделю. Всякий день, просыпаясь, первая мысль была, что это последний день я с Матей вместе; всякий вечер, ложась спать, жестокое отчаяние терзало мне душу и сердце при мысли, что завтра "я буду прощаться с Матей". Матя старался утешить меня разными обещаниями: писать ко мне часто, приехать к 8 февралю (1813 г.), и если будут стоять в Рославле, то призвать меня, но все это мало облегчало горесть мою, казалось, я с ним расстаюсь надолго.
Наконец, настает ужасный день 25 ноября (1812 г.). Полку велено выходить в 9 часов утра. Мы прощаемся с Матей. Описать то, что было со мною при расставанье, никак не могу. Мне не было дурно, я глядела во все глаза, но ничего не видела.
Викулин проводил меня до заставы и я поехала одна в саня. Стужа была так велика, что люди все перезнобились, а я в одной шубе и ничего не чувствовала, сидела и даже не плакала. Проехав 50 верст без остановки, я вспомнила, что я не завела часы. Вынимаю их и вижу, что еще 11 часов; они остановились.
Говорю "как рано", но кучер говорит, что "солнце уже село"; тут я пришла немного в себя, слезы полились из глаз и сердце немного облегчилось. Я вообразила, что я почти с Матей не простилась, казалось, что я его не прижимала к стесненной горестью груди своей, казалось он меня мало целовал и тоска опять овладела мною.
В таком положении я доехала уже к вечеру до сестрицы Надежды Ивановны. Как я вошла к ней, то Татьяна Ивановна, видя мои страдания, дала мне капель. Я много плакала, она хотела дать мне обедать, но могла ли я, расставшись с Матей, есть что-нибудь. Почувствовав, что я очень озябла, я попросила чаю.
Видя мою грусть, они все очень расстроились сами. Я у них ночевала; лежа в постели я всю ночь не переставала плакать. Отобедав у них, поехала домой, и чем ближе подъезжала к дому, тем больше тоска раздирала мое сердце, - все те места, где Матя бывал со мною, были оплаканы; подъезжая в пикетам, где они кордон держали у Оки, я плакала, а проезжая ту квартиру, где я родила Митю, вспоминая обо мне попечение и нежную заботливость Матеньки, рыдания мои усилились еще более.
Приехав домой и увидев дом свой и детей, я лишилась чувств и меня уже втащили в комнаты. Матушка и сестра также очень расстроились, дети даже и самые маленькие, чувствовали ту тягость, которая лежала у меня на сердце. Большие плакали, маленькие боялись подойти ко мне; а как тяжело мне было войти в спальню, быть там одной без милого моего Мати.
Всякая комната несколько раз была оплакана мною так, что даже маленький мой Саша лишь только меня увидит, то кинется ко мне на руки и, к образам протянув ручонки, говорит: "дай Бог папу" и кланяется, - он ничего больше не говорил. Невозможно описать как тяжело мне было видеть детей, они все молились с большим усердием "о милом своем папеньке".
Я клала Лидиньку с собой на постель спать, а Зинаидину кровать поставила возле своей. Я не могла спать. Грусть моя не только не уменьшалась, но час от часу возрастала. Я проводила почти все ночи в слезах или молилась о своем Мате и просила Царя Небесного "о нашем соединении".
Все наши соседи приезжали ко мне. Многие бранили меня, другие дивились моему отчаянью, но оно не уменьшалось.
Целую неделю я не имела известий о милом друге сердца моего и выходила из себя; матушка с сестрой собрались ехать к Елагиным на несколько дней, я осталась одна с детьми. Мне казалось, что "лучше остаться одной и свободно предаваться своему горю".
Однажды поутру я мне сообщили, будто в Тарусе есть у перевозчика письмо ко мне от Мати; в ту же минуту я поспешила "послать в Тарусу", но человек встретил на пути перевозчика, который ехал ко мне и вез письмо, которое я оплакала и перечитывала тысячу раз.
Сначала радуюсь, что имею известие, что "мой Матя здоров", а после, рассчитав сколько времени писано уже это письмо, воображаю, что по отправлении этого письма Бог знает что с ним делается, может стужа чрезвычайная, может быть он простудился и болен, может еще того хуже; Бог знает чего не придумывала и так терзалась ежеминутно.
Думая облегчить эту ужасную грусть, я ездила к некоторым соседям, но ничто не помогало; была у Викулиной, поплакала с ней, ездила к Пушкиным, получила от неоцененного друга своего еще письмо; он писал мне всякий день по страничке и по несколько вместе присылал; я писала к нему беспрестанно, но он не получал моих писем.
Во время нашествия французов наши почты в некоторых губерниях еще не были установлены; несмотря на это, я просиживала над письмами почти целые ночи; читала его письма, разбирала которые нежнее написаны и опять укладывала в ларчик.
Таким образом я провела время до 20 декабря (1812 г.). Все твердили, что "ополчение должно непременно возвратиться в январе, полагали, что в нем нет никакой нужды", а я думала иначе, и то, что всякий шаг моего Мати удалял его от меня, не выходило у меня из мысли; думали мы с Пушкиной, что если они остановятся в Рославле, то непременно ехать к ним хотя повидаться.
20 декабря получаю я через оказию письмо от милого своего Мати, он пишет мне, что "им велено идти в Минск и что есть слухи, что и на цесарские (австрийские) границы"; только тот, кто любил так, как я любила своего Матиньку, и был в разлуке, может понять, что я чувствовала, получив это письмо.
Надежда скоро увидеть его совсем исчезла, к тому же я знала, что с ним денег не так много; как доставить их к нему? Боже мой, какое это было мучительное положение, я не знала что делать. Решаюсь ехать в Тулу. Посылаю к Александру Ивановичу Богданову, он приезжает ко мне через несколько минут, говорю ему "с чем я приехала в Тулу".
На это он сообщает мне, что "тульское ополчение идет уже не в Минск, а в Витебск". Я прошу, чтобы переслать к Мате мое письмо и деньги с ордером в наш полк. Он говорит, что письмо возможно, но деньги нельзя, потому что тульское ополчение не состоит уже под ордерами его брата, что он зависит от светлейшего (здесь М. И. Кутузов) и что Богданов уже ни одного ордера не станет посылать ни в один полк.
Все это меня еще больше расстроило и горесть моя усилилась. Вечером присылает меня звать к себе Пушкина; она также приехала в Тулу просить губернатора "о доставлении письма к мужу", но получила ответ, что "у него нет оказии доставить его". Я поехала к ней, она мне говорит, что Меснов (он остался в Туле, не пошел в поход с полком) получил от полковника ордер "принять из комитета жалованье и привезти в полк", но что он сам не едет, а посылает людей.
Я тотчас посылаю к нему с письмецом просить его, чтобы "он мое письмо и деньги тут же доставил к Мате"; он тотчас же приезжает ко мне, берется доставить, предлагает мне, нет ли нужды "больше послать", чтобы я взяла у него сколько мне нужно, но я не хотела этого, просила доставить то, что было со мною.
Губернатор, узнав, что я у них прислал "меня просить к себе"; сказал мне, что "есть слухи, что тульское ополчение возвратится", но я видела, что это пустяки. Он обещал также, что как скоро "произойдет перемена", - воображал, что "этой пустой надеждой можно утешить убитое горестью сердце". Мне было у них так тяжело, что я поспешила уехать.
Приехав на квартиру, я послала к Меснову деньги и другой пакет с письмами к своему Мате и, переночевав еще одну ночь в Туле, рано поутру поехала домой.
Вечером, дорогой, у меня так разболелась грудь, что я не в силах была доехать домой, заехала в Викулиной и, напившись горячего, легла спать. Вставь поутру, грудь продолжала болеть у меня и я хотела тут отдохнуть, поэтому осталась обедать; стол уже накрыли, когда я взглянула в окошко и увидала свою лошадь и человека.
Меня это немного встревожило, я хотела подойти ближе, чтобы посмотреть, но Викулина, заглянув в окно, закричала: "вон, нашего ополчения; я узнала Гаврюшку", - и мы обе побежали на двор. Выбежав засыпали его вопросами, но я не поняла ни одного ответа; наконец, он говорит, что "есть письмо от Мати".
Принесли мне письмо, я распечатала его, но начала никак не могла найти, прежде прочла конец, всякую строчку омыла слезами и несколько раз перечитала. Из письма я узнала, что Матя, не имея от меня никакого известия, прислал нарочного урядника Тетюрева и воина своей отдачи (т. е. сданного из его вотчины) меня проведать.
Призываю опять Гаврюшку, не могу с ним наговориться, спешу домой, чтобы видеть урядника; они приехали накануне; он привез Викулиной также письма: я взяла Гаврюшку с собою в Кошкино, а человека, посланного ко мне, послала с письмом к Меснову, чтобы взять мой пакет с письмами и деньги, полагая вернее и скорее послать их с урядником.
Приехав домой, я стала опять читать Матино письмо. Матя писал мне, что "урядник и воин надежные люди и что если бы возможно, то, взяв с собою Анфорова и двух Яковов, я поехала бы к нему"; впрочем, он писал далее, что "это пустые мечты, что это невозможно", о Витебске ничего не упоминает, пишет, что "все идут в Минск".
Мне пришло на мысль, что эти строки в его письме означают точно, чтобы я приехала к нему, что он сам этого желает, - ах, как это согласовалось с моим желанием! Перечитываю двадцать раз эти милые строки, час от часу убеждаюсь, что мне действительно "следует ехать", потому что Матя желает видеть меня; возможно ли не ехать?
Матушка и сестра приводят мне многие причины, по которым нельзя ехать: первое, что если я поеду в Минск, а они пойдут с полком в Витебск, или если я поеду в Витебск, а они в Минск, - но это не казалось мне препятствием. Чувствую, что я никак без него не могу жить, детьми не могу даже заниматься; казалось, чтобы сберечь себя для детей, мне непременно нужно было видеть Матю.
Видела, что матушку и сестру огорчает мое намерение "ехать к Мате", не знала что делать, терзалась день и ночь, со мною начали делаться обмороки; Анночка моя и Маша, видя мои мучения, приступают к тетеньке, чтобы "она меня отпустила к папеньке". Елагины были свидетелями сей ужасной горести моей. Они советовали "ехать", видя, что я исстрадалась.
В Крещенье приезжают ко мне Донская, Викулина, Савинькова, Анфорова, привозят письма к ним; Анфорова удерживает меня, чтобы я подождала ехать, Савинькова едва сама не решается со мною ехать, Донская, видя мои мучения, советует мне ехать и, признаюсь, мне казалось, что она больше всех чувствовала и понимала мое положение, судя по себе; беспрестанное волнение мучило меня и я ни на что не решалась.
Сидя за столом, я очень плакала, так что сестрице Надежде Ивановне сделалось дурно, глядя на меня. Тетюрев говорит мне: "Не лучше ли так сделать, чтобы его поскорее отправить и чтобы я написала к Мате, чтобы он опять прислал его за мной, а теперь может я долго полк проищу".
Я уже была так расстроена, что поверила этому, вообразила, что Матя непременно пришлет за мной Тетюрева или сам приедет, решилась отпустить его, прося, чтобы он как можно скорее ехал и назад возвращался за мною, чтобы он сказал Мате, в каком я положении и как нетерпеливо жду присылки за собою. Поутру отправляю Тетюрева и остаюсь с надеждою, что Матя пришлет за мною; взяв с Тетюрева слово, что "он нигде мешкать не будет и что наверное приедет за мною", я остаюсь немного спокойнее.
Через несколько мучительных дней я услышала, что "приехал Аксаков и привез домой жену; она беременна и поэтому не может быть с ним в походе и что Аксаков пробудет дома только одни сутки". Я поспешила повидаться с Аксаковым и поговорить о своём милом Мате.
Ехавши домой, мне не раз приходила мысль "ехать вместе с ним", но боялась затруднить его собою. Приехав домой, ночью написала Мате письмо. Взяв, опять с собою Машу и Анночку, я повезла письмо свое к Аксакову.
К Аксаковым приехали Викулина и Савинькова с матерью и сестрой, они меня давно не видали и очень удивились как я похудела; сидя за столом, Аксаков вдруг говорит мне: "А ваш Матвей Иванович мне говорил: если моя Анночка поедет с тобой, то привези ее, пожалуйста".
В ту же минуту я говорю ему, что "была бы весьма обязана ему, если бы это возможно", и он с удовольствием взялся довезти меня.
Окончание следует