Я выгнал жену за измену. А теперь жду детей по пятницам.
Ночь. Третий час. Я проснулся от того, что телефон завибрировал на тумбочке. Её телефон. Жена спала рядом, отвернувшись к стене. Я хотел просто перевернуть аппарат экраном вниз, чтобы не мешал. И случайно увидел.
«Я люблю тебя».
Сообщение от контакта «Серёжа Стройка».
Я открыл переписку. Пролистал вверх. И всё поплыло перед глазами.
«Вкусно было» с фоткой ресторана.
«Ты когда освободишься, зайчик?» — это она ему.
«Я сегодня без мужа, приезжай» — это тоже она.
Я сидел на кровати, держал её телефон и смотрел, как бегут строчки. Три месяца. Может, больше. Я не мог дышать. Грудь сдавило, будто кто-то сел сверху.
Я не стал ждать утра. Я не стал терпеть. Не мог больше. Ни секунды.
Я потряс её за плечо. Сильно.
— Вставай. Живо.
— Ммм… что? — она не поняла, приоткрыла один глаз. — Свет выключи.
— Кто за переписка с Серёжа Стройка?
Она села резко. Глаза распахнулись. В темноте я не видел её лица, но почувствовал — она испугалась.
— Ты… ты мой телефон взял?
— Ты мне сейчас будешь про личное пространство рассказывать? — голос дрожал, я не мог его контролировать. — Я спросил: кто такой Серёжа?
— Это коллега, — она уже взяла себя в руки, голос стал спокойным, даже ледяным. — Ты что, ревнуешь меня к переписке?
— Ты его «зайчиком» называешь, — я ткнул экраном ей в лицо. — Это коллегам так пишут? В три часа ночи?
Она выхватила телефон. Быстро пролистала что-то. Убрала в сторону.
— Это розыгрыш. Меня подставили. Кто-то вскрыл мой аккаунт.
Я засмеялся. Нет, не весело. Так, горлом, сухо, страшно.
— Ты серьёзно? Серьёзно мне сейчас врёшь в лицо?
— Я не вру! — она повысила голос. — Я никогда тебе не изменяла. Это всё провокация. Спроси у Ленки, она подтвердит.
— При чем тут Ленка? Что подтвердит? Что ты развлекаешься со «Стройкой»?
— Не смей так со мной разговаривать! — заорала она.
Тут проснулся сын в соседней комнате. Ему семь. Он вышел в коридор, потёр глаза.
— Пап, мам, вы чего?
— Всё нормально, ложись, — сказал я. Голос сел. Я еле выдавил слова.
Сын постоял, посмотрел на нас и ушёл.
Я встал. Подошёл к шкафу. Достал её сумку. Бросил на пол.
— Собирай вещи.
— Ты с ума сошёл? — она округлила глаза. — На улице ночь да и вообще?!
— Я сказал, собирай вещи, — повторил я. — Прямо сейчас.
— Это ты уйдёшь! Квартира моя тоже!
— Квартира на нас обоих, — сказал я.
Она села на кровать и заплакала. Громко, взахлёб. Я такую её никогда не видел. Она вообще не плакала при мне. Всегда сильная, всегда уверенная. А тут размазывала слёзы по щекам и повторяла:
— Я не виновата. Меня подставили. Ты меня не слушаешь.
Я стоял и смотрел. В груди горело. И страх где-то под ложечкой — маленький, гаденький, противный. А вдруг правда? А вдруг я зря? Но я вспомнил «вкусно было» и этот страх задавил.
— Я слушал тебя десять лет, — сказал я тихо. — Но только из-за детей уйдешь утром.
Я вышел на кухню. Сел. Ждал. Она не собралась. Просто плакала в спальне. Потом я услышал, как она звонит кому-то и шепчет. Может, маме. Может, ему. Я не знаю.
Под утро она уснула. Я не спал. Сидел, смотрел в окно.
Утром я сделал то, о чём потом пожалел. И не раз.
Я взял телефон. Написал в нашу семейную группу — туда, где моя мама, её мама, её сёстры, мои сёстры, все.
«Дорогие родственники. Мы с Леной разводимся. Причина — её измены. Факты у меня есть. Спасибо за внимание».
Нажал отправить. И сразу замер.
— Ты что сделал? — она стояла в дверях. Прочитала. Лицо побелело. — Ты что, идиот?! Ты зачем это всем написал?!
— Правду написал.
— Ты меня перед всей семьёй опозорил! Навсегда! — она закричала так, что проснулись оба ребёнка. Дочка вышла, пятилетняя, испуганная, маленькая. Губы дрожат.
— Почему мама плачет? — спросила она и сама тоже зарыдала.
Я не знал, что ей ответить.
Дальше был ад. Через пять минут позвонила моя мать. Сказала: «Ты уверен? Это серьёзно? Ты не перегрелся?» Я сказал, что уверен. Она вздохнула: «Ну, значит, так надо».
Через десять минут позвонила её мать. Теща. Орала на всех парах. «Как ты посмел клеветать на мою дочь? Да она тебя за десять лет в люди вывела! Да ты кто вообще? Толстый, лысый, мало получаешь, детей не прокормишь!» Я слушал. Молча. Потом сказал: «До свидания» и положил трубку.
Через полчаса позвонил её брат. Сказал, что если я ещё раз трону его сестру пальцем — он приедет. Я не тронул. Я вообще ничего не тронул. Я сидел на кухне, пил кофе и понимал, что натворил.
Зачем я всем сказал? Зачем? Мало было развестись тихо? Зачем выносить сор из избы?
А потому что устал. Потому что вот прорвало. И теперь уже ничего не исправить.
Она уехала к матери в тот же день. Собрала сумки свои и детей и хлопнула дверью.
Вечером поднялся еще больший шум. В семейной группе было тридцать семь сообщений. Кто-то меня поддерживал. Кто-то её. Кто-то писал «пусть бог рассудит». Кто-то звонил и просил доказательств. Доказательств. Я показал скриншоты переписки. И пожалел опять. Потому что скриншоты эти потом ушли во все мессенджеры. Я сам их раскидал. Как дурак.
Через неделю я понял: я — воскресный папа.
Мы договорились, что дети живут с женой, а со мной— с вечера пятницы по воскресенье. В будни вечерами я сидел в пустой квартире и ждал пятницы. Как раньше — только теперь ждал не жену, а детей.
Они приезжали с пакетами сладостей от бабушки, с рассказами про кино и парк. Дочка обнимала меня и говорила: «Пап, я по тебе скучала». Я гладил её по голове и улыбался. А внутри всё болело.
Потому что я знал: теперь я не их главный родитель. Я тот, у кого они живут по выходным.
И ещё я знал, что все родственники и теперь уже знакомые теперь обсуждают меня. И её. И эту историю. Дети вырастут и тоже узнают. Или уже знают — старший-то слышал тот ночной крик.
Были дни, когда я ненавидел себя. За то, что не смог промолчать. За то, что разбудил её. За то, что написал в общую группу. За то, что разрушил семью. А потом я вспоминал «вкусно было» и «зайчик», и ненависть уходила. Оставалась усталость.
Один раз она позвонила. Через месяц.
— Привет, — сказала она. — Как дети?
— Нормально.
— Я соскучилась.
— По детям? в воскресенье привезу.
— По всему.
Я молчал.
— Может, попробуем ещё раз? — спросила она тихо. — Я всё поняла. Я была не права.
Я закрыл глаза. Перед глазами — она, собирающая сумку в ту ночь. Её слёзы. Её «меня подставили». А потом — «я была не права». Признала. Наконец.
— Поздно, — сказал я. — Вся семья знает. Твоя мать меня ненавидит. Мой брат тебя ненавидит. Мы не сможем. Просто не сможем.
— А если сможем?
— Не сможем.
Я положил трубку. Посидел. Может согласиться?
Кому я буду нужен теперь? Только детям.
Сын спросил:
— Пап, а мы теперь всегда будем жить на два дома?
Я не знал, что ответить, правда. Но очень хотел, чтобы всё успокоилось.
Что хуже — терпеть измены и притворяться, что ничего не происходит, или взорваться, разрушить всё на эмоциях и потом всю жизнь объяснять детям, почему они теперь живут на два дома?