Я работаю вахтовым методом. Три недели на севере, неделя дома. Так уже пять лет. Нефтянка, месторождение, вагончики, буровые, мороз под пятьдесят. Платят хорошо. За эти пять лет мы закрыли ипотеку, купили нормальную машину, накопили на хорошую квартиру — въехали в трешку в центре, с панорамными окнами и подземным паркингом.
Всё ради семьи. Как я себе говорил.
— Лен, ну всё, я уезжаю, — сказал я в воскресенье вечером, целуя жену в лоб. — Скучать не будешь?
— Нормально, — она улыбнулась привычной улыбкой. —Шкаф в детскую до сих пор не собран, у тебя руки не доходят. Коля обещал помочь.
— Коля это который друг детства?
— Ну да. Ты же его знаешь. Он безработный сейчас, ему несложно.
Коля. Я его помнил смутно — высокий, худой, с вечно облупленным носом. Мы встречались пару раз на днях рождениях. Он работал то ли в продажах, то ли нигде не работал. Жил с мамой, хотя ему уже под сорок. Я ему не завидовал и не понимал. Взрослый мужик, а как подросток.
— Слушай, — сказал я. — Может, не надо? Я найму кого-нибудь. Сервис есть, приедут, соберут.
— Зачем платить? — Лена пожала плечами. — Коля бесплатно.
Я не стал спорить. Я никогда не спорил с Леной. Она была хорошей женой — не пилила, не требовала, не устраивала сцен. Готовила вкусно, детей растила без нытья, меня встречала всегда с улыбкой. Доверие у нас было абсолютное. Я думал, что это навсегда.
— Ладно, — сказал я. — Пусть помогает. Но ты ему плати. Я переведу.
— Ром, он же друг, неудобно.
— Тогда пусть не обижается на подарки. Купи ему что-нибудь. Или переведи на карту, я сказал.
Она вздохнула, но кивнула.
Я уехал.
Три недели на севере — это не ваниль. Смена по двенадцать часов, холод, ветер, однообразная еда в столовой, вагончик на шесть человек. Я спал на верхней полке. Интернет ловил через раз. Мы созванивались с Леной по видео каждые два-три дня.
— Как там Коля? — спросил я на второй неделе.
— Нормально. Шкаф собрал. Ещё и полку на кухне починил, она шаталась.
— Молодец. Передай спасибо.
— Передам. Ты там как? Не замёрз?
— Нормально. Скучаю.
— Я тоже.
Она говорила это всегда — «я тоже». С одинаковой интонацией. Я привык. Думал, это нормально, когда жена по телефону говорит ровным голосом, без огонька. Пять лет брака, двое детей — огонёк притупляется. Так у всех.
Теперь я понимаю, что ошибался.
На четвёртой неделе у меня случилась внеплановая смена. Один буровой мастер запил — такое бывает. Меня попросили остаться. Я позвонил Лене.
— Лен, я задержусь ещё на одну.
— На сколько?
— На неделю.
Она помолчала.
— Понятно.
— Ты чего?
— Ничего. Просто скучно. И дети без тебя капризничают.
— Потерпи, родная. Я скоро.
— Конечно. Я понимаю.
Она всегда всё понимала. Это было наше проклятие.
В ту пятницу я должен был вернуться. Но рейс перенесли на утро субботы из-за метели. Я не стал предупреждать. Думал: зайду утром, дети ещё спят, Лена в халате, будем пить кофе и обниматься.
Я приехал в семь утра. С чемоданом, в куртке, пропахший керосином и усталостью. Ключ повернул тихо, чтобы не разбудить.
В прихожей стояли чужие мужские ботинки. Я на секунду замер.
Я прошёл в гостиную. Диван был пуст. Аккуратно заправлен пледом.
Из спальни доносился тихий храп. Не жены, она никогда не храпела. Мужской, низкий, с присвистом.
Я подошёл к двери. Она была приоткрыта. Я заглянул.
Лена спала на левом боку, лицом к стене. Рядом с ней, на моей подушке, лежал мужчина. Коля. Тот самый. Высокий, худой, с облупленным носом. Он обнимал её за талию. Она прижималась к нему спиной. Они спали как муж и жена. Спокойно. Привычно.
Я стоял в дверях пять секунд. Может, десять. Не знаю. Время остановилось.
Потом я повернулся, вышел в гостиную, сел на диван. Скинул куртку. Поставил чемодан у ног. Достал телефон — пять утра, на севере сейчас минус тридцать, там мои ребята работают, а я сижу на диване и смотрю на дверь спальни, за которой моя жена спит с чужим мужиком.
Я не стал их будить. Не стал кричать. Дети в доме. Не стал бить посуду. Я просто ждал.
Ждал два часа.
В девять утра Лена вышла. В моём халате, сонная, взъерошенная. Увидела меня и замерла. Лицо сначала побелело, потом покрылось красными пятнами.
— Рома? — голос сел. — Ты… ты когда?
— Я здесь с семи утра.
Она не спросила, что я видел. Она и так знала.
— Это не то, что ты думаешь, — сказала она.
Ужасная фраза. Я посмотрел на неё. Жена. Мать моих детей. Женщина, ради которой я гнул спину на этой проклятой вахте.
— А что это, Лена?
— Он пришёл вечером. Выпили немного. Он устал. Попросился переночевать. Я не хотела его будить, легла рядом. Но ничего не было. Он же друг!
— Ничего не было, — повторил я. — Вы спали в одной кровати. В обнимку. Он храпел на моей подушке. Ничего не было.
— Рома, клянусь.
— Не надо клясться. Мы не в суде.
Из спальни вышел Коля. В семейниках и моей футболке. Сонный, неуклюжий, со следами засохшей слюны в углу рта. Увидел меня и остановился.
— Ром, привет, — сказал он. — Ты рано.
— Рано, — согласился я. — Ты в моей футболке?
Он опустил глаза. Почесал затылок.
— Своя была грязная. Лена дала взамен.
— Лена дала, — кивнул я. — А что, своих вещей у тебя нет?
Он молчал. Лена стояла между нами, как между двух огней. Потом вдруг выдохнула, глубоко, обречённо, и сказала:
— Хватит.
Я повернулся к ней.
— Чего хватит?
— Хватит притворяться. Ты всё равно узнаешь.
Я ждал. Сердце колотилось где-то в горле, но я держал лицо.
— И что я должен узнать? — спросил я.
Лена опустила глаза.
— Четыре месяца.
— Всего лишь четыре? — я усмехнулся.
— Да. Он пришёл помочь. Мы разговорились, выпили. Потом…
— Потом ты легла с ним на диван.
Она заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам.
— Прости меня, Рома. Я не хотела. Я устала одна. Тебя вечно нет. Дети, дом, быт. А он… он был рядом.
— Рядом, — повторил я. — Он был рядом. А я был на севере. И платил за эту квартиру. За эту кровать. За твою ипотеку. За детский сад. За всё.
Коля стоял и молчал. Потом надел джинсы, натянул свою куртку — она висела в прихожей, рядом с моей. Я смотрел на две куртки — мою и его — и думал о том, сколько раз он снимал свою, заходя в эту дверь. Сколько раз он вешал её на один крючок с моей.
— Уходи, — сказал я.
— Ром, я…
— Я не тебе, — сказал я, глядя на Колю. — Вали.
Он вышел, ботинки натянул и дверь за собой закрыл тихо, чтобы соседей не разбудить.
Мы остались вдвоём. Я на диване, Лена в дверях — в халате, с распухшими глазами.
— Рома, я всё объясню, — начала она.
— А что тут объяснять? — спросил я. — Четыре месяца ты мне врала. Каждый день. Каждый раз, когда говорила «люблю». Каждое «скучаю» было ложью.
— Это была не ложь. Я правда люблю тебя. Но я правда устала.
— И поэтому ты изменила с безработным, который живёт с мамой?
Лена вздрогнула от моих слов. Потом её лицо изменилось. Стало жёстче.
— А ты думаешь, деньги всё решают? — сказала она. — Ты думаешь, если ты приносишь зарплату, то имеешь право меня не замечать? Ты дома неделю в месяц. Ты даже не знаешь, какой размер обуви у сына.
— Знаю. Тридцать шестой.
— А любимый цвет дочери?
— Розовый.
— А как зовут её воспитательницу?
Я промолчал.
— Вот видишь, — сказала Лена. — Ты не знаешь. Ты не знаешь ничего. Ты приезжаешь, разбрасываешь носки, играешь с детьми по часу и снова уезжаешь. А я одна. Целыми днями. И ночами тоже.
— Поэтому ты позвала его? Чтобы он заполнил пустоту?
— Я позвала его, чтобы он собрал шкаф, — сказала Лена устало. — А остальное случилось само. Я не планировала. Но когда это случилось… я почувствовала себя нужной. Желанной. Он смотрел на меня так, как ты не смотрел годами.
Я встал. Подошёл к окну. Утро было серое, холодное. Двор ещё спал.
— Ты права, — сказал я. — Я пропадал на работе. Я не видел, как вы растёте. Я думал, что зарабатывать деньги — это и есть любовь.
— Я не говорила…
— Дослушай. Я был идиотом. Но ты могла сказать. Ты могла прийти и сказать: «Рома, я задолбалась. Давай что-то менять». И я бы что-то придумал. Перевёлся бы на другую вахту. Нашёл работу в городе. Сократил расходы. Но ты не сказала.
— Боялась.
— Чего?
— Что ты не поймёшь. Что ты скажешь — «ты же знала, на что шла».
— И поэтому ты решила изменить?
— Я не решала. Это случайность.
— Четыре месяца подряд «случайность»?
Она замолчала. Села на край кровати, закрыла лицо руками.
— Что теперь будет? — спросила она сквозь ладони.
Я посмотрел на неё. На наши фотографии на стене. На детские рисунки на холодильнике. На её халат — мой халат — который съехал с плеча.
— Я не знаю, — сказал я честно. — Я знаю только одно: я не могу здесь оставаться.
— Рома…
— Я сниму квартиру. На время. А ты живи здесь с детьми. Я буду приезжать к ним по выходным. Пока платить за всё буду как раньше, но ты ищи работу.
— Ты уходишь? — голос у неё дрогнул.
— Я не ухожу. Я уезжаю. Чтобы подумать.
— А Коля?
— Коля? — я усмехнулся. — Если он такой желанный, пусть он и помогает тебе с утра до ночи. Посмотрим, как долго он продержится.
Лена заплакала. Я не утешал. Пошёл в спальню, собрал рюкзак. Вещей у меня было немного — форма на вахте, пара джинсов, свитер. Всё поместилось.
У двери я обернулся.
— Детям скажешь сама, — сказал я. — Или не скажешь. Решай.
— Рома, подожди…
— Не надо, Лена.
Я вышел. Спустился по лестнице, сел в машину, завёл. Сидел минуту, сжимая руль, глядя на свои руки. Потом достал телефон, набрал номер начальника.
— Сергеич, привет. Могу остаться на следующую вахту без выходной.
— А чего такой резкий? — удивился он.
— Дома делать нечего.
— Лады. Через три дня вылет.
Я сбросил звонок. Посмотрел на окна нашей квартиры. На третьем этаже горел свет. Я видел силуэт Лены - она стояла у окна и смотрела вниз.
Я завёл машину и уехал.
***
Через месяц я подал на развод.
Лена не сопротивлялась. Коля, как я и предполагал, исчез. Он не выдержал и месяца — дети, быт, садики, поликлиники. Он сбежал к маме, как только Лена попросила забрать сына из сада, потому что у неё подскочила температура.
Она звонила мне. Много раз. Сначала с объяснениями, потом с угрозами, потом с мольбами. Я не брал трубку. Переписывался только через юриста и только по делу — дети, алименты, раздел имущества.
Квартиру мы продали. Она взяла свою долю, я — свою. Детей оставили с ней — я плачу алименты, вижусь каждые выходные, когда бываю в городе. Лена устроилась на работу, впервые за пять лет. Похудела, постарела. Когда мы встречаемся у школы, она смотрит на меня с надеждой. Я прохожу мимо.
Я не ненавижу её. Я просто перестал чувствовать что-либо. Там, в той квартире, в то утро, что-то умерло. Может быть, это была любовь. Может быть, наивность. Может быть, вера в то, что если пахать ради семьи, семья будет тебе благодарна.
Теперь я живу на севере. Снял комнату в общежитии, работаю по две вахты подряд. Недавно приехал в родной город, на днях забрал сына на выходные — мы ходили в парк, ели мороженое, запускали самолётики. Он спросил:
— Пап, а почему ты не живёшь с нами?
— Потому что папа много работает, — сказал я. — Чтобы у тебя было всё.
— А мама говорит, ты её разлюбил.
Я погладил его по голове.
— Мама иногда ошибается.
Это неправда. Я её действительно разлюбил. Но сыну в шесть лет об этом знать не нужно.
Вечером я отвёз его домой. Лена стояла на пороге, кусала губы. Я передал ребёнка, развернулся и пошёл к машине.
— Рома, — окликнула она.
Я обернулся.
— Ты когда-нибудь сможешь меня простить?
Я посмотрел на неё. На серую кожу, на тёмные круги под глазами. На женщину, которая пять лет назад была самой красивой в моей жизни.
— Не знаю, Лена, — сказал я. — Но я уже не хочу проверять.
Я сел в машину и уехал.
Через два дня у меня снова вахта. Три недели на севере. Буровые, мороз, вагончики. Я привык. Даже нравится. Там хотя бы знаешь, кто твой враг — погода, нефть, усталость. А дома враги носят твои футболки и спят на твоих подушках.
