Тамара Степановна вышла из подъезда первой. В одной руке клетчатый баул, в другой электрический чайник. Тот самый, белый, с синей кнопочкой, который у неё на кухне стоит уже одиннадцать лет.
Витя посмотрел на чайник. Потом на тёщу. Потом снова на чайник.
- Мам, - сказал он осторожно. - А чайник зачем?
- А вдруг там нет.
- Где 'там'?
- Ну в этой твоей Анапе. Ты гарантию дашь, что в съёмной квартире чайник будет?
Витя гарантию не дал. Витя молча открыл багажник 'Гранты' и стал прикидывать, как туда поместятся ещё чемодан, надувной круг в виде розового фламинго, два пакета с бабушкиными огурцами и сама бабушка.
Лена выводила детей. Ангелина в красном сарафане в горошек упиралась всеми четырьмя лапами и кричала, что забыла Лосяшу. Лосяш, это плюшевый лось без одного уха, без хвоста и почти без шерсти на животе. Без Лосяша к морю ехать было нельзя. Пришлось Лене бежать обратно на четвёртый этаж.
Кирилл стоял у машины с книгой про юрского периода и читал вслух:
- 'Диплодок мог достигать двадцати семи метров в длину…'
- Кирюш, ты в машину сядешь? - спросил Витя.
- Сяду. Только дочитаю про диплодока.
- Диплодока в дороге дочитаешь.
- Я в дороге укачиваюсь.
Витя стал перекладывать круг-фламинго.
К восьми утра, когда планировали выехать в шесть, всё было наконец погружено. Тамара Степановна уселась сзади, между двух детских кресел, с термосом на коленях. Чайник она поставила в ноги, чтобы, мало ли, не разбился. Лена села вперёд. Витя повернул ключ.
- Ну, с богом.
- И с чайником, - добавила Тамара Степановна.
Лена прыснула. Витя сделал вид, что не услышал.
***
Первые двести километров прошли мирно. Ангелина уснула, Кирилл листал своего диплодока, Лена смотрела в окно. Тамара Степановна раздавала котлеты.
Котлеты у неё были завёрнуты в три слоя: сначала фольга, потом пергамент, потом полотенце. Пахли так, что у Вити заурчало в животе ещё на сто пятидесятом километре.
- Витенька, котлетку?
- За рулём не ем, мам.
- А чего ты тогда такой несчастный?
- Я не несчастный. Я сосредоточенный.
- Это одно и то же, - заключила тёща и сунула ему котлету прямо в правую руку.
Котлету пришлось есть. Хорошая была котлета, что уж там. С чесноком, с лучком, как Витя любил, но никогда бы не признался.
После Воронежа всё пошло не так.
Витя верил навигатору. Витя верил, что до следующей заправки сто километров, как пишет приложение. Витя не знал, что приложение учитывает заправки, которых уже два года нет.
Стрелка бензина опустилась к красной чёрточке. Потом ниже красной чёрточки. Потом замигала жёлтая лампочка. Потом замигала и погасла.
'Гранта' проехала ещё пару километров и встала на обочине. Где-то между деревней Подгорное и деревней Подгорное Второе. Поле справа, поле слева, столб в горошек от ос, и всё.
- Приехали, - Витя уронил руки на колени.
- Уже? - обрадовалась Ангелина, проснувшись.
- Не туда, солнышко, - протянула Лена.
Тамара Степановна посмотрела на Витю долгим взглядом. Таким, каким смотрят на зятьёв во всех тёщиных анекдотах.
- Витя.
- Мам.
- А ты, когда ехал, на лампочку смотрел?
- Смотрел.
- А когда она загорелась, что подумал?
- Что до заправки сто кэмэ.
- А до заправки сколько оказалось?
Витя не ответил. Витя вышел из машины и пнул ни в чём не повинное колесо.
***
Помощь пришла, откуда не ждали. Минут через сорок остановилась рядом старая 'Нива', вся в пыли, с прицепом, на котором лежала перевёрнутая лодка.
Из 'Нивы' вылез мужик лет шестидесяти. В тельняшке, выгоревшей до бледно-голубого, с бородой, расчёсанной аккуратно надвое. На предплечье синел якорь.
- Беда?
- Бензин.
- А, - мужик поглядел на 'Гранту', как будто бензин, это вообще не беда, а так, мелкое жизненное обстоятельство. - Канистра у меня. Литров пять отолью, до заправки дотянешь.
Звали мужика Геннадий Палыч. Ехал он в Анапу, к сестре, с собственной лодкой, потому что, как он объяснил, в Анапе лодки 'не той системы'. Какой системы они должны быть, Витя уточнять не стал.
Пока Геннадий Палыч переливал бензин через какой-то самодельный шланг, Тамара Степановна развернула очередной свёрток. Уже не котлеты. Уже пирожки.
- Геннадий, как вас по батюшке?
- Палыч.
- Геннадий Палыч, пирожок будете?
Геннадий Палыч пирожок взял. Пирожок съел. Глаза у Геннадия Палыча слегка повлажнели.
- Хозяйка, - сказал он, прожевав. - С капустой?
- С капустой и с яичком.
- Так у меня тёща такие пекла. Светлая память.
Геннадий Палыч взял ещё один пирожок и сел на бампер 'Гранты'. Завязался разговор. Про море, про Анапу, про то, что лучше Геленджик, нет, лучше Дивноморское, нет, ну это кому что нравится.
Лена шепнула Вите:
- Витя, мы вообще-то ехать должны.
- Мам твою от пирожков не оторвёшь.
- Я слышу, - сказала Тамара Степановна с заднего сиденья, не оборачиваясь. - И пирожки не 'мои', а ваши. Вы их жрать будете.
- Жевать, - поправила Лена.
- Это ты в школе жуёшь. А с такой дороги жрут.
***
До ближайшей заправки дотянули. Там Витя залил бак под завязку, купил себе банку энергетика, а детям мороженое. Геннадий Палыч от мороженого отказался, сказал, у него зубы реагируют. Уехал он первым, помахав через окошко: мол, может, ещё свидимся.
Никто не воспринял это всерьёз. Дорога длинная, людей миллион, ну какой шанс.
К вечеру стало понятно: до Анапы за сутки не доехать. Витя устал, глаза слипались. Свернули в придорожную гостиницу с гордым названием 'Уют' и вывеской, на которой буква 'Ю' была переделана из 'Ы'.
Кондиционер в номере не работал.
Точнее, он работал, но в обратную сторону. Дул горячим воздухом и натужно гудел. Витя его выключил. В номере сразу стало тише, но не прохладнее.
Окно открыли. В окно немедленно влетел комар размером с воробья и встал в углу под потолком.
- Мам, - сказала Ангелина шёпотом. - Он сбачит.
- Кто сбачит, Геля?
- Комай. Сбачит на меня.
- Не сбачит, спи.
Кирилл лежал на раскладушке и читал диплодока с фонариком. Тамара Степановна разложила на тумбочке свой чайник. Достала пакетик 'Краснодарского', заварила.
- Ну вот, - Тамара Степановна подула на кружку. - А ты говорил, чайник лишний.
Витя ничего не сказал. Витя сидел на краю кровати, смотрел в стену и думал, что отпуск, это та штука, после которой ты возвращаешься на работу как на курорт.
- Витя, - позвала Лена. - Ты чего такой?
- Какой?
- Грустный.
- Я не грустный. Я уставший.
- Это одно и то же, - сказала тёща из соседнего угла. И почему-то они с Леной хором засмеялись.
Витя посмотрел на жену, на тёщу, на дочку, обнимающую безухого Лосяша, на сына с фонариком и динозавром. И тоже не удержался, улыбнулся.
- Ладно. Завтра море.
- Завтра море, - подтвердила Лена и легла рядом.
***
Утром выяснилось, что Лосяш пропал.
Это было ужасно. Это было катастрофично. Это было хуже, чем кончившийся бензин, неработающий кондиционер и комар-воробей, вместе взятые.
Ангелина рыдала на полу. Натурально: лежала животом на ковре, который, судя по запаху, видел и не такое, и рыдала.
- Ло-о-ся-ша-а-а-а!
- Геля, посмотри в чемодане.
- Не та-а-ам!
- Под кроватью?
- Не та-а-ам!
Витя проверил машину. Лена проверила коридор. Тамара Степановна допивала чай и философски смотрела в стену.
- Лосяш, - Тамара Степановна отставила кружку, - на ресепшене.
Лена замерла.
- Откуда вы знаете?
- Я ходила за кипятком. Он там лежит на стойке. Тётка сказала, нашла в коридоре.
- Мам! Что же вы сразу не сказали?
- А кто меня спрашивал?
Лена молча сходила за Лосяшем. Ангелина сразу замолчала, обняла лося, как утопающий спасательный круг, и сообщила всему миру:
- Он один не люсит спать.
- Любит, - поправил Кирилл, не отрываясь от книги. - И не спать, а жить.
- Замолси.
С этого, в общем, и начался второй день поездки.
***
К Анапе подъехали к четырём дня. Море Витя увидел первым. Оно открылось между домами, синее, ровное, бесконечное, и Витя на секунду забыл, что у него болит спина и кончились силы.
- Море, - тихо сказал он.
- Море! - заорала Ангелина.
- Море, - подтвердил Кирилл, не отрываясь от книги.
- Море морем, - сказала Тамара Степановна. - А адрес-то какой?
Адрес был улица Тургенева, дом двенадцать, квартира восемь. Хозяйку звали Светлана Игоревна, договаривались с ней через объявление, оплатили предоплату, всё как у людей.
Подъехали. Дом нашли. Света Игоревна спустилась: крупная женщина в халате с подсолнухами, с золотым зубом сбоку.
- Здрасьте! - обрадовался Витя. - Мы Поляковы, на двенадцать дней.
Светлана Игоревна посмотрела на него с ужасом.
- Какие двенадцать дней?
- Ну, мы… с двадцать третьего по четвёртое.
- Так двадцать третье, это ж ВЧЕРА было.
Витя замер.
- В смысле, вчера?
- В смысле, у меня уже жильцы. Заехали вчера, а вы не приехали, я думала, кинули. Я квартиру сдала.
Лена тихо опустилась на бордюр. Тамара Степановна поджала губы. Кирилл оторвался от диплодока. Ангелина спросила:
- А мы куда?
Хороший был вопрос. Главное, никто не знал на него ответа.
***
Витя стоял на тротуаре и считал. В августе. В Анапе. Без брони. С двумя детьми, тёщей и чайником.
Светлана Игоревна пятилась к дверям и говорила что-то про то, что 'двадцать третье, это двадцать третье'. Лена пыталась найти на телефоне другое жильё. Цены прыгали так, что у неё дрожали пальцы.
- Восемь тысяч за ночь. За двушку.
- Сколько?
- Восемь.
- За двенадцать дней?
- За одну, Витя. За одну ночь.
Витя сел рядом с ней на бордюр.
Тамара Степановна стояла над ними, как памятник, и молчала. Это было страшнее всего. Когда тёща молчит, жди судебного приговора.
- Ну что, - тёща подхватила баул. - Пошли искать.
- Куда?
- Ножками. По набережной. Объявления везде висят, неужто не найдём?
- Мам, в августе…
- В августе люди тоже жить хотят. Найдём.
И вот они пошли. Витя с Ангелиной на руках, потому что Ангелина уже не шла. Лена с двумя сумками. Кирилл с книжкой и рюкзаком. Тамара Степановна со своим баулом и чайником.
С чайником через всю набережную Анапы.
Прохожие оглядывались. Один мальчик громко спросил у мамы: 'Бабушка чайник несёт?' Мама зашипела на него и оттащила.
И тут, на углу у фонтана с дельфином, который не работал уже лет пять, Тамара Степановна вдруг встала.
- Мам, ты чего?
- Витя. Глянь.
Витя глянул. У парапета, спиной к ним, стоял человек в выгоревшей тельняшке. С бородой, расчёсанной аккуратно надвое.
- Палыч?
Геннадий Палыч обернулся. Увидел компанию. Увидел чайник. Расцвёл.
- Ха! Тула! Вы как тут?
- Да вот, - Лена показала на чемоданы. - Без жилья остались.
- Как, без жилья?
- Хозяйка дату перепутала. Уже сдала.
Геннадий Палыч молчал секунд пять. Потом разгладил бороду.
- Так. У меня на Терской домик. Маленький, но две комнаты. Я к сестре переехал, домик пустой стоит. Думал в сентябре сдавать. А вам за так. Ну, может, бабушка пирожков испечёт.
Лена расплакалась прямо на набережной. Витя стоял с открытым ртом. Тамара Степановна посмотрела на Геннадия Палыча долгим взглядом и сказала:
- Геннадий, а у вас плита-то электрическая или газовая?
- Газовая.
- Тогда испеку. А чайник наш пригодится.
- Чайник пригодится, - подтвердил Палыч серьёзно.
Витя сощурился на солнце. Шёл по набережной с дочкой на руках, и ему казалось, что он попал в какой-то старый фильм, где всё нелепо и всё хорошо одновременно.
***
Домик Геннадия Палыча стоял в конце улицы, в зарослях винограда. Калитка скрипела на свой лад: низко, протяжно, как будто здоровалась. Во дворе стол под яблоней, две кошки, рукомойник, прибитый к стене.
Внутри две комнаты, кухонька, душ с лейкой на цепочке. Холодильник 'Бирюса' гудел, как трактор. На стене висел портрет неизвестного капитана с бакенбардами.
- Дед мой, - пояснил Палыч, заметив Витин взгляд. - По матери. Тоже моряк был.
- Видать, в роду у вас всё море.
- Море, оно такое. Затягивает.
Тамара Степановна осмотрела кухню. Открыла шкафчик. Закрыла. Открыла другой. Покивала чему-то своему.
- Геннадий Палыч, мука есть?
- Есть.
- Дрожжи?
- Найдём.
- Тогда завтра пирожки. А сегодня все на море.
Это был приказ. Спорить никто не стал.
***
К вечеру они вышли к воде. Солнце уже клонилось. Низкое, рыжее, неаккуратное. Песок под ногами был тёплый сверху и прохладный, если ногу зарыть глубже. Ангелина бросила Лосяша на полотенце, разделась за полминуты и побежала к воде с криком, в котором не было слов, одна сплошная радость.
Кирилл сел на песок и наконец закрыл диплодока. Долго смотрел на горизонт. Потом сказал:
- Мам, а оно правда круглое?
- Что круглое?
- Ну, море. Земля. Вон, где небо его трогает.
- Правда.
- Тогда там, на той стороне, кто-то тоже сейчас сидит и смотрит сюда.
- Может быть.
Кирилла это устроило. Достал диплодока и снова открыл.
Лена забрела по колено. Платье намокло, она и не заметила. Волосы выпали из хвоста, прилипли к шее. Витя смотрел на неё с полотенца и думал: а ведь он женился на ней десять лет назад, и тогда она вот так же стояла в воде, в каком-то жёлтом сарафане, и так же не замечала, что подол мокрый.
Тамара Степановна сидела рядом с ним. На раскладном стульчике, который, да, именно так, тоже как-то поместился в баул. На ногах у неё были резиновые тапки в бирюзовый цветочек.
- Витя.
- Мам.
- А ты, когда мы в Подгорном встали, что подумал?
Витя помолчал.
- Что я зря с вами поехал.
- Так и думала.
- А вы?
- А я подумала, что хорошо, что чайник взяла. Если бы там ночевать пришлось, кипяточек бы спас.
Витя засмеялся. Сначала тихо, потом громче. Потом не мог остановиться.
- Мам, вы стихийное бедствие.
- Это я ещё в норме. Ты меня в гневе не видел.
- Видел. На свадьбе, когда тамада торт уронил.
- Вот тогда я была в норме. А ты ещё не знаешь, какая я бываю.
- И не дай бог.
- И не дай бог, - согласилась Тамара Степановна.
Они смотрели на воду. Ангелина визжала от каждой волны. Кирилл строил из песка что-то многоэтажное. Лена шла по мелководью, разводя руками воду в стороны.
Геннадий Палыч появился как всегда, внезапно. Подошёл сзади, в плавках, в той же тельняшке, накинутой на плечи. С арбузом подмышкой.
- Семья. Я тут с базара. Угощайтесь.
Арбуз был тяжёлый, тёмно-зелёный, с жёлтым пятном на боку. Палыч хлопнул его ладонью, арбуз гулко отозвался.
- Спелый. Слышите?
Слышали все. И спелый, и сладкий, и истекающий соком, который тёк по подбородкам, по локтям, по пальцам, и который никто не вытирал, потому что, а зачем.
***
Утром Тамара Степановна напекла пирожков. С капустой и с яичком, как тогда, на трассе. Геннадий Палыч пришёл к завтраку. Сел за стол под яблоней, взял пирожок, откусил, прикрыл глаза.
- Ну, хозяйка. Колдуешь.
- Не колдую. Просто маслице сливочное, не маргарин. И тесто на молоке.
- Колдуешь.
Тамара Степановна махнула рукой и налила ему чаю. Из своего чайника. Того самого, белого, с синей кнопочкой.
Витя сидел напротив, пил чай, смотрел на эту картину и думал, что, вот странно, поездка вышла совсем не такая, как планировалась. Без бензина, без жилья, с пропавшим лосем, с тёщей, которая везёт чайник через полстраны, с моряком в тельняшке, который кормит чужих людей арбузами и пускает в свой дом.
И вот именно это оказалось то, что они потом будут рассказывать. Зимой, на кухне, под пельмени. Будут перебивать друг друга, спорить, кто что помнит, и Ангелина обязательно скажет, что Лосяш сам нашёлся, а Кирилл поправит, что в багажнике лежал не диплодок, а атлас динозавров вообще.
И никто не вспомнит, как было душно в 'Уюте' и как страшно было сидеть на бордюре в чужом городе. А вспомнят, как Палыч сказал 'семья, я тут с базара'. И как арбуз был сладкий. И как бабушка прошла по набережной с электрическим чайником, и весь курорт оборачивался.
- Витя, - позвала Лена с другого конца стола. - Ты чего такой?
- Какой?
- Счастливый.
Витя хотел сказать, что он не счастливый, а уставший. Но почему-то на этот раз ничего не сказал. Взял ещё один пирожок. И откусил.
Это, в конце концов, было одно и то же.