Глава 35
Снег лежал плотным, слежавшимся настом; морозы по ночам опускались до минус двадцати, и звёзды в чёрном небе казались колючими, как иней на ветках. Дорогу к холму чистили теперь регулярно — Глеб договорился с районной администрацией, и каждое утро трактор проходил по ней, оставляя после себя ровные снежные валы. В теплицах было тепло и влажно; зелень росла, не зная о том, что снаружи — стужа. Учебный центр, закрывшийся на каникулы до января, стоял пустой и тихий, но в общежитии ещё жили несколько женщин, которым некуда было ехать на праздники, и по вечерам в их окнах горел свет.
Весь декабрь «Зелёный код» жил ожиданием. Новость о том, что Кира и Волков удочерили — нет, усыновили, поправляла себя Катя, — мальчика, облетела хозяйство мгновенно. Рабочие, знавшие Волкова как строгого, но справедливого администратора, а Киру — как добрую, но требовательную наставницу, радовались за них искренне, по-деревенски, без зависти. Зоя, узнав, что мальчика зовут Миша, сказала: «Хорошее имя. Простое. Такие приживаются». И с того дня в её молитвах — а она всё-таки молилась, хоть и не признавалась в этом, — прибавилось ещё одно имя.
Дом Волковых готовили к приезду ребёнка всем миром. Катя, взявшая на себя обустройство детской, ездила в Пермь и привезла оттуда деревянную кроватку, комод и целый ворох игрушек. Анечка, узнав, для кого всё это, деловито осмотрела покупки и заявила: «Машинок маловато. Мальчики любят машинки». Пришлось Кате ехать снова. Глеб с Алексеем утеплили веранду — ту самую, которую Волков хотел перестроить ещё летом, да всё руки не доходили. Теперь она превратилась в светлую комнату с большими окнами, выходящими на реку. Зоя связала для Миши шерстяные носки и варежки — серые, с синим узором, — и, протягивая их Кире в один из её приездов, буркнула: «У нас тут холода, не то что в Москве». Кира обняла её и ничего не сказала — слова были не нужны.
Варвара, уже вполне оправившаяся после родов, готовила теплицы к новогоднему осмотру — баварцы, впечатлённые первыми поставками, запросили дополнительные образцы, и нужно было, чтобы всё выглядело безупречно. Надюша, которой пошёл третий месяц, стала спокойнее; она уже не кричала по ночам, а только гулила и улыбалась беззубым ртом, и Зоя, сидя с ней на руках, говорила: «Эта будет характером в отца. Молчунья». Алексей, слыша это, только усмехался. Он теперь часто улыбался — Варвара, сама того не замечая, перевоспитала его, и угрюмость, бывшая его защитой, осталась в прошлом.
Сам Алексей в эти дни работал над новым проектом — системой удалённого мониторинга, которую они с Глебом задумали ещё осенью. Идея была в том, чтобы объединить данные со всех семи ангаров в единую сеть и сделать её доступной с любого устройства. «Представь, — говорил он Глебу, — ты сможешь проверить температуру в третьем ангаре, сидя в Москве». Глеб, вечно мотавшийся между хозяйством и учебным центром, идею одобрил, и теперь Алексей пропадал в серверной, отлаживая код. Варвара, заходившая к нему с Надюшей на руках, качала головой: «Ты опять не обедал». — «Обедал», — отвечал он, не отрываясь от монитора. «Бутерброд — не обед». — «Зато быстро». Этот диалог повторялся изо дня в день с неизменностью смены караула.
В Москве Кира и Волков завершали последние формальности. Суд, состоявшийся в середине декабря, длился недолго: судья, пожилая женщина с усталым, но добрым лицом, задала несколько вопросов, выслушала ответы и, не удаляясь в совещательную комнату, вынесла решение. «Суд постановляет: удовлетворить прошение об усыновлении. Поздравляю». Кира, услышав эти слова, заплакала — впервые за всё время процесса. Волков сидел рядом, прямой и бледный, и только пальцы его, сжимавшие Кирину ладонь, побелели. Когда они вышли из здания суда, над Москвой шёл снег — крупный, мохнатый, праздничный. Они стояли на ступеньках, не зная, куда идти, и просто смотрели, как снежинки тают на лицах.
Мишу забрали из дома ребёнка через три дня. Он был одет в новую куртку, которую Кира купила заранее, и в те самые варежки, что связала Зоя. Выходя из казённых дверей, он не оглянулся — только крепче сжал руку Киры. В машине он сидел тихо, глядя в окно на незнакомый город, и молчал. Кира не торопила его — врачи предупредили, что мальчику нужно время, что задержка речи — не приговор, а лишь следствие того, что с ним слишком мало разговаривали. Волков, сидевший за рулём, поглядывал на него в зеркало заднего вида и думал о том, что этот маленький, худой, настороженный человек теперь — его сын. И от этой мысли ему было и страшно, и радостно одновременно.
Первые дни в московской квартире Миша осваивался молча. Он обошёл все комнаты, внимательно осмотрел каждый угол и, кажется, остался доволен — по крайней мере, не плакал и не прятался. Кира показывала ему игрушки, книжки, новую кровать; он кивал, но ни к чему не притрагивался. Только на третий день, когда Волков, сидя вечером в гостиной, взял со стола старую деревянную машинку — ту самую, из дома ребёнка, которую Кира сохранила, — и покатил её по полу, Миша вдруг подошёл и сел рядом. Они играли молча, по очереди толкая машинку, и в этом молчании было больше слов, чем в иных разговорах.
В Пермь они вылетели двадцать восьмого декабря, чтобы встретить Новый год всем вместе. Так решили давно — ещё в октябре, когда Кира сказала: «Первый Новый год Миши должен быть в семье. В настоящей семье». Волков не спорил. Он вообще теперь редко спорил — словно с появлением сына что-то в нём переключилось, и вечная жажда контроля уступила место другой, более глубокой потребности: просто быть рядом.
Самолёт приземлился в Большом Савино в полдень. За иллюминаторами мело — Пермь встретила их настоящей зимней вьюгой. Но на стоянке, как всегда, ждала чёрная «Тойота», а рядом с ней — Глеб в тулупе и Алексей в новой, подаренной Варварой куртке. Увидев выходящих из здания аэропорта Волкова, Киру и маленького мальчика в серой шапке, они переглянулись и шагнули навстречу.
— Ну, здравствуйте, — сказал Глеб, и в его голосе было тепло, какого Волков не слышал даже в самые радостные минуты их общей истории. Он присел перед Мишей на корточки — большой, грузный, в тулупе, — и сказал просто: — Меня зовут дядя Глеб. Добро пожаловать.
Миша посмотрел на него, потом на Алексея, потом перевёл взгляд на Киру. Она кивнула, и он тихо, почти шёпотом, ответил:
— Здравствуйте.
Это было первое слово, которое Волков и Кира услышали от него за всё время. И в этом слове, произнесённом робко, но отчётливо, им почудилось обещание.
Машина ехала сквозь метель медленно, осторожно. Миша сидел на заднем сиденье между Кирой и Волковым и смотрел в окно на белые поля, на тёмный лес, на редкие огни деревень. Всё это было ему внове — и снег, и простор, и люди, которые улыбались ему, не требуя ничего взамен. Кира держала его за руку и чувствовала, как постепенно, километр за километром, его ладошка теплеет.
На холме их ждали. Ещё издалека, сквозь пелену снега, были видны огни — в доме на холме горели все окна, и над крышей вился дымок. У крыльца стояли Катя с Павлом на руках, Анечка, приплясывавшая от нетерпения, Зоя, опиравшаяся на свою неизменную палку, и Варвара с Надюшей, закутанной в пуховый платок. Машина остановилась, и Волков, выходя первым, сказал негромко:
— Вот мы и дома.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую