Самокат я обнаружила в тамбуре в половине первого ночи, когда вышла выбросить в мусоропровод пакет из-под рыбы.
Да, знаю, приличные женщины в такое время спят, а не ходят по подъезду с селедочным хвостом в завязанном пакете. Но приличные женщины еще и не слушают через стенку чужой бас, от которого дрожит стекло в серванте. У меня сервант старый, чешский, пережил переезд, ремонт и моего мужа Льва Борисовича, который однажды пытался втиснуть туда трехлитровые банки с огурцами. А вот соседа Дениса сервант, видимо, мог и не пережить.
Самокат лежал поперек тамбура, как бревно после половодья. Черный, блестящий, с красной наклейкой на руле. Не детская игрушка, а взрослое транспортное средство для тех, кто считает, что ходить ногами унизительно. Я споткнулась о заднее колесо, пакет дернулся, рыбий запах вырвался наружу, и в эту секунду из Денисовой квартиры донеслось дружное:
— Да ладно тебе!
И смех. Такой смех, от которого сразу понимаешь: люди молоды, у них утром ничего не болит, и на работу им, может быть, к десяти.
Я поставила пакет у стены, выпрямилась и постучала Денису. Сначала костяшками. Потом посильнее. Потом уже так, как стучала когда-то в дверь ванной, если Лев Борисович засыпал там с газетой.
Музыка стихла не сразу. За дверью зашаркали, кто-то сказал:
— Это опять кто?
Дверь открыл Денис. В майке, с влажными волосами и широкой улыбкой.
— Инесса Львовна, вы чего не спите?
Вот скажите, можно ли после такого вопроса оставаться воспитанной? Я всю жизнь преподавала математику в техникуме. Видела троечников, отличников, хитрых, ленивых, гениально рассеянных. Но такой чистой уверенности в собственной правоте не видела даже у студента, который сдавал мне зачет по чужой тетради и еще обижался, что почерк не его.
— Денис, — сказала я, — я не сплю, потому что у меня квартира, а не танцевальный зал. И потому что ваш самокат лежит так, что через него можно перелететь прямо к участковому в кабинет. В воображении, разумеется.
Он оглянулся в тамбур.
— Ой. Сейчас уберу.
— Не сейчас. Немедленно.
— Инесса Львовна, ну вы как всегда…
— Как всегда — это когда человек вечером ставит чайник, утром пьет чай. А когда в подъезде лежит железяка поперек прохода, это бардак.
Из-за его плеча выглянул парень с бородкой.
— Ден, да забей, пусть стоит у тебя в коридоре.
— Сань, тихо, — сказал Денис, но так, будто ему было смешно.
Он выкатил самокат внутрь квартиры, при этом задел косяк, что-то звякнуло, кто-то снова засмеялся. Я подняла пакет, поморщилась от запаха и пошла к мусоропроводу.
На следующий день я решила, что буду взрослым человеком. Взрослый человек не ругается из-за самоката. Взрослый человек беседует спокойно, пишет в общий чат, обращается к старшей по дому и пьет пустырник, если надо. Пустырник у меня был, общий чат тоже был, старшая по дому Валентина Петровна имелась в полном объеме: с прической, папкой и голосом, которым можно было остановить автобус.
Я написала в чат: «Уважаемые соседи, прошу не оставлять личный транспорт в тамбуре и по вечерам не шуметь так, чтобы это мешало другим».
Через восемь минут Денис ответил: «Принято».
И поставил смайлик с ладошкой.
От этой ладошки я почему-то рассердилась сильнее, чем от самого «Принято».
Валентина Петровна позвонила сама.
— Инесса Львовна, я видела. Вы не переживайте, я ему скажу.
— Вы уже говорили.
— Ну скажу еще раз.
— Валентина Петровна, если бы повторение решало все проблемы, мои студенты знали бы интегралы наизусть.
Она хмыкнула.
— Опять ваши интегралы. Ладно, посмотрим.
Мы посмотрели. Три вечера было тихо. На четвертый Денис вернулся около полуночи с двумя приятелями. Они не кричали, нет. Они разговаривали тем самым подъездным полушепотом, который слышен от первого этажа до крыши.
— Тише, тише, тут у нас строгий режим, — сказал один.
— Сейчас Инесса Львовна выйдет с линейкой, — ответил Денис.
Я сидела на кухне в халате, передо мной остывал чай, за стеной тикали часы. Сначала даже усмехнулась: линейка так линейка. У меня, между прочим, была деревянная метровая, еще с работы. Но потом в тамбуре что-то глухо бухнуло.
Я вышла.
Самокат снова лежал у стены, но уже не поперек, а по диагонали. Это у Дениса называлось «убрал». В углу стояли его мокрые кроссовки. На коврике перед дверью Ани виднелись грязные следы.
Аня у нас появилась недавно, осенью. Тихая, аккуратная, лет тридцати, может, чуть больше. Приходила поздно, здоровалась вежливо, пакеты держала обеими руками, ключи искала заранее. Мы иногда перекидывались двумя словами про лифт, про воду, про то, что на первом этаже опять тянет с кухни.
Я постучала Денису.
— Денис, ваш самокат опять в тамбуре.
— Он же не мешает.
— Кому не мешает?
— Ну… проход есть.
— Проход, Денис, это когда человек идет прямо, а не изображает журавля на болоте.
Он вздохнул.
— Инесса Львовна, я завтра уберу. Честно.
— Вы это слово используете так часто, что оно у вас уже потеряло товарный вид.
За его спиной гудел телевизор, на столе стояли коробки от пиццы, на подоконнике мигала гирлянда, хотя до Нового года было еще полтора месяца. Денис смотрел без злости, скорее с привычным недоумением, мол почему все снова недовольны.
Я вернулась в квартиру, достала из ящика старую тетрадь в клетку, где когда-то записывала расходы на ремонт, и на чистой странице написала: «Денис. Самокат. Шум. Аня».
Потом поставила стрелки.
Лев Борисович, будь жив, сказал бы: «Инка, ты опять строишь заговор на ровном месте». А я бы ответила: «Лева, заговор это когда тайно и подло. А у меня педагогический метод».
Утром, ровно в семь сорок, я встретила Аню у лифта. Она стояла с большой сумкой через плечо и пакетом, в котором торчал батон. Лицо усталое, волосы под шапкой выбились, ступала она осторожно, будто берегла ногу.
— Анечка, доброе утро. Нога?
Она чуть смутилась.
— Да так, потянула. Неудачно ступила на остановке.
— А вам этот транспорт в тамбуре не мешает?
Она устало улыбнулась.
— Мешает. Но я как-то… не люблю ругаться.
— Ругаться никто не любит, кроме тех, у кого это хобби. Вы Денису говорили?
— Один раз. Он сказал, что уберет. Потом снова поставил. Я поздно прихожу, сил нет выяснять.
Лифт приехал, двери раскрылись с таким стоном, будто сам лифт тоже устал от нашего дома. Мы вошли.
— Аня, — сказала я, — если понадобится подтвердить, что он мешает, вы скажете?
Она насторожилась.
— Кому подтвердить?
— Соседям. Не полиции и не телевидению. Просто соседям.
Она засмеялась тихо.
— Скажу. Только без скандала, пожалуйста.
— Скандал — инструмент грубый. Мы возьмем циркуль.
Аня посмотрела на меня так, будто не совсем поняла, но решила не спорить с женщиной, которая в семь утра говорит про циркуль.
Вечером я позвонила Валентине Петровне.
— Нам надо собрать этаж.
— Опять Денис?
— Не опять, а системно.
— Инесса Львовна, вы меня пугаете.
— Не бойтесь. Я никого не съем. У меня гастрит.
Собрание назначили на субботу в двенадцать. Не общее домовое, конечно, не надо раздувать из самоката государственный вопрос. Только наш этаж и еще две квартиры сверху, потому что шум до них тоже доходил. Валентина Петровна принесла папку, я принесла тетрадь, сосед Виктор Сергеевич принес складной стул, хотя собрание было в коридоре. Он вообще любил приходить подготовленным: как-то на замену лампочки вышел с фонариком на лбу.
Денис пришел последним. В спортивных штанах, с чашкой кофе.
— О, консилиум, — сказал он.
— Почти, — ответила я. — Только пациента пока не госпитализируем.
Аня стояла у своей двери, в сером свитере, волосы собраны, руки скрещены на груди. Видно было, что ей неловко. Она не из тех, кто любит общественные выступления.
Валентина Петровна начала про порядок, тишину и уважение. Денис слушал, кивая. Кивал он прекрасно. Если бы за кивание давали грамоты, он бы уже висел на доске почета.
— Я все понял, — сказал он, когда она закончила. — Буду тише. Самокат уберу.
— Вы это уже говорили, — заметила я.
— Инесса Львовна, ну что вы хотите? Штраф мне выписать?
— Нет.
Он удивился. Видимо, ожидал именно этого.
— Тогда что?
Я открыла тетрадь. Не потому, что там было что-то необходимое, а потому что бумага дисциплинирует людей. Проверено годами.
— У нас на этаже несколько мелких дел, которые никто постоянно не ведет. Лампочки, объявления, ключ от кладовки, связь с Валентиной Петровной, порядок в тамбуре. Предлагаю назначить ответственного на месяц.
Виктор Сергеевич оживился:
— Правильно. А то я уже три раза говорил про доводчик.
Денис поставил чашку на подоконник.
— И кого?
— Вас, — сказала я.
Он рассмеялся.
— Меня? За что?
— Не за что, а для чего. Вы чаще всех пользуетесь тамбуром как личным гаражом. Значит, лучше всех знаете проблему изнутри.
— Я работаю.
— Мы все чем-то заняты. Даже пенсионеры, представьте себе, не лежат в саркофагах, как вампиры, до звонка домофона.
Аня прикрыла рот ладонью, чтобы не улыбнуться. Денис заметил. И почему-то покраснел.
— Ну, допустим, — сказал он. — И что я должен делать?
— Ничего героического. Раз в день смотреть, чтобы проход был свободен. Если нужна лампочка — написать Валентине Петровне. Если кто-то просит ключ от кладовки — договориться. Если объявление — повесить. Срок месяц.
— А если я откажусь?
Я пожала плечами.
— Тогда будем решать иначе. Через общие жалобы. Вы молодой человек, вам жалко времени. Нам тоже.
Тут вмешалась Аня. Тихо, но неожиданно твердо.
— Денис, мне правда трудно проходить, когда самокат стоит поперек. Особенно вечером. Я прихожу поздно, сумки, нога… Я не хочу ругаться. Просто убирайте, пожалуйста.
Денис посмотрел на нее. Не на нас, не на Валентину Петровну, не на Виктора Сергеевича с его стулом, а именно на Аню. И впервые за все время у него с лица сползла эта легкая насмешливость.
— Я не знал, что вам трудно проходить, — сказал он.
— Вы и не должны знать. Но проход должен быть проходом.
Она сказала это без обиды. Просто, как в аптеке говорят: принимать после еды. И от этой простоты стало даже неловко.
Денис кивнул.
— Ладно. Месяц так месяц.
Валентина Петровна тут же достала ручку, будто только этого и ждала.
— Значит, записываю. Денис ответственный по этажу с сегодняшнего дня.
— Можно без торжественной части? — буркнул Денис.
— Нельзя, — сказала я. — Торжественная часть уже началась.
Так Денис стал ответственным.
Первые три дня он исполнял обязанности сухо и демонстративно. Самокат исчез из тамбура, зато в чате появлялись сухие сообщения: «Лампочка горит», «Кладовка закрыта», «Проход свободен». Один раз он сфотографировал пустой тамбур и отправил без подписи. Я ответила: «Красиво. Можно на выставку».
Он прислал: «Инесса Львовна, вы невыносимы».
Я написала: «Зато предсказуема».
Аня в чате почти не писала. Только однажды попросила:
«Кто вечером будет дома, можно ключ от кладовки? Нужно достать стремянку».
Я увидела сообщение, не ответила и убрала телефон экраном вниз. Хотя была дома и прекрасно могла дать ключ.
Через две минуты ответил Денис:
«Я буду. Напишите, когда подойдете».
В восемь с небольшим в тамбуре щелкнул замок. Я, конечно, не подслушивала. Просто в прихожей у меня именно в этот момент нашлось неотложное дело, и до меня донеслись несколько обычных соседских фраз.
— Вам стремянку? — спросил Денис.
— Да. У меня карниз с одной стороны отходит.
— Сами полезете?
— А кто полезет?
— Я могу посмотреть.
— Не надо, я справлюсь.
— У вас нога.
Пауза.
— Нога не голова, — сказала Аня.
— Это спорное утверждение, — ответил Денис.
Через час Денис вернул ключ. Один. Значит, стремянку он отнес, карниз, видимо, посмотрел, но задерживаться не стал. Молодец. Не все сразу.
На следующий вечер шума у него не было. На третий тоже. На четвертый пришли его друзья, и я уже приготовилась к привычному басу, но музыка звучала тихо. Потом один из друзей громко сказал в коридоре:
— Ден, ты чего как пенсионер? Раньше у тебя нормально было.
Денис ответил:
— Нормально — это когда всем нормально.
Я даже выключила чайник, чтобы дослушать. Чайник у меня свистит так, что заглушит и правду, и ложь.
Друг фыркнул:
— Тебя бабушки построили?
— Сам построился, — сказал Денис.
И закрыл дверь.
В субботу утром у лифта появились две коробки с плиткой.
Аня затеяла маленький ремонт в ванной. Не такой, где выносят стены и три месяца не видно хозяев, а обычный: заменить треснувшие плитки, подкрасить, прикрутить полочку. Курьер привез ей две тяжелые коробки, поставил у лифта и сказал:
— Мне дальше нельзя, у меня доставка до подъезда.
Так он сказал, во всяком случае. Я видела это через глазок, потому что ждала почтальонку с квитанциями. Аня стояла у коробок растерянная, в домашнем платье, волосы заколоты крабом, на ногах тапочки.
— Молодой человек, — сказала она курьеру, — ну хотя бы до двери.
— Не положено, — ответил тот и уехал.
Аня наклонилась к коробке, попробовала поднять, охнула. Я уже открывала дверь, но тут из лифта вышел Денис. В руках у него был пакет с продуктами, на голове капюшон, лицо сонное.
— Это ваше? — спросил он.
— Мое. Сейчас перетащу.
— Куда вы перетащите? Тут на вид килограммов по двадцать.
— Не по двадцать.
— По девятнадцать с половиной? Это меняет дело.
Она улыбнулась, хотя явно была на грани раздражения.
— Денис, я не просила.
— А я и не жду прошения в трех экземплярах.
Он поставил свой пакет у стены и взял коробку. Донес до ее двери, вернулся за второй. Пыхтел достойно. Молодые нынче думают, что если человек на самокате ездит, то ноги у него запасные. А коробка быстро объясняет, где у кого мышцы.
— Спасибо, — сказала Аня.
— Пожалуйста.
— Я серьезно.
— Я тоже. Если будете плитку клеить сами, позовите. У меня уровень есть.
— У вас?
— А что? Я не только самокаты бросать умею.
Аня посмотрела на него уже без прежней настороженности.
Потом пошли обычные дни: разговоры у лифта, ключ от кладовки, забытый зонт.
Денис стал здороваться иначе. Раньше бросал: «Добрый», не останавливаясь. Теперь говорил: «Здравствуйте, Инесса Львовна», и иногда даже спрашивал, не надо ли донести сумку. Я сперва отказывалась. Потом один раз дала ему пакет с картошкой.
— Тяжелый, — сказал он.
— Картошка не обязана быть легкой.
— У вас на все есть ответ?
— Почти. На некоторые вещи пока подбираю.
С Аней они держались осторожно. У нас в подъезде стены тонкие, слухи ходят быстрее лифта, а люди устают от чужого внимания. Но я видела: то Денис выносит ей старую полку к мусорке, то они стоят у подъезда и разговаривают, пока снег сыплет им на плечи.
Однажды вечером я возвращалась из магазина и застала их во дворе возле лавочки. Денис держал в руках Анин зонт и пытался его закрыть. Зонт был с цветочками, из тех, что раскрываются в самый неподходящий момент и защемляют палец.
— Не дергайте, — говорила Аня. — Там кнопка заедает.
— Я не дергаю, я веду переговоры.
— С зонтом?
— А что? С некоторыми предметами только так.
Зонт вдруг щелкнул и сложился. Денис победно поднял его, но в эту секунду с купола слетела вода и попала ему на куртку.
Аня рассмеялась. По-настоящему, запрокинув голову.
Дома я поставила чайник и вдруг поняла что тихо, даже слишком тихо. Никто не шумел, не смеялся за стеной, не бросал железо в тамбуре.
Льва Борисовича не стало семь лет назад. Сначала квартира еще держала его тапки и кружку. Потом вещи ушли на свои места или к людям, которым нужнее. Остались часы, сервант, привычка варить суп на два дня и слушать, как в подъезде живут другие.
Иногда я злилась на шаги за дверью сильнее, чем они того заслуживали. А у меня чай остыл, телевизор говорит сам с собой, и некому сказать: «Лева, представляешь, этот опять самокат поставил».
Я не люблю жалость. Особенно к себе. В тот вечер я призналась себе: Денис злил меня не только шумом.
Через неделю случился Новый год. Не календарный, а подъездный. Валентина Петровна придумала поставить во дворе елку, повесить гирлянду между двумя рябинами и собрать соседей на чай из термосов. Дети должны были читать стихи, взрослые — делать вид, что им не холодно. Я сначала идти не хотела. Потом подумала, что если женщина уже устроила половину этажа, то на елку может спуститься.
Денис отвечал за удлинитель. Это было его первое общественное поручение не по наказанию, а по доверию. Он бегал между подъездом и деревом, проверял розетку, ругался на изоленту, но негромко. Аня принесла контейнер с пирожками. Домашними, с картошкой.
— Вкусно, — сказала я.
Аня покраснела.
— Это бабушкин рецепт.
— Бабушкины рецепты надо охранять лучше банковских карт.
Денис подошел, держа в руках моток гирлянды.
— А мне можно?
— Вам после работы, — сказала Аня.
— Я уже работаю.
— Пока вы больше запутываете.
Он посмотрел на гирлянду. Она действительно спуталась в нескольких местах.
— Это технический этап, — сказал он.
— Конечно, — сказала я. — В математике тоже многие ошибки сначала называют методом.
Мы стояли втроем у лавочки, из термоса шел пар, снег под ногами скрипел, дети носились вокруг елки. Вдруг погасла половина гирлянды. Народ ахнул, как будто погас Кремль.
— Сейчас, — сказал Денис.
Он полез к розетке, Аня держала фонарик телефоном. Их плечи почти соприкасались. Он что-то подкрутил, попросил:
— Посвети левее.
Она посветила.
— Не туда, левее.
— У вас левее где?
— Где сердце.
Сказал и сам замолчал. Аня тоже. Я отвернулась к елке, потому что пожилым женщинам иногда надо иметь чувство такта, даже если любопытство в них бодрее, чем давление утром.
Гирлянда вспыхнула. Дети закричали. Валентина Петровна хлопнула в ладоши.
— Вот! Молодец, Денис!
Денис выпрямился, стряхнул снег с колен и посмотрел на Аню.
— Теперь пирожок заслужил?
— Теперь два, — сказала она.
И дала ему самый румяный.
После елки все стали расходиться. Я поднималась медленно: колено ныло, перила были холодные. На площадке между третьим и четвертым этажом услышала за спиной шаги.
— Инесса Львовна, подождите.
Денис догнал меня.
— Давайте сумку.
— Там пустые контейнеры.
— Тем более. Пустота тоже вес имеет.
— Философ.
Он улыбнулся, взял сумку. Мы поднялись молча до нашего этажа. В тамбуре было чисто. Ни самоката, ни коробок, ни мокрых следов. У двери Ани стоял пакет с пирожками, видимо, она забежала домой и снова ушла вниз за чем-то.
Денис вдруг сказал:
— Вы же специально, да?
— Что именно?
— Меня ответственным назначили. Чтобы с Аней познакомить.
Я открыла свою дверь, но не вошла.
— Денис, я специально сделала только одно: перестала убирать за вас последствия. Все остальное вы сделали сами.
— Нет, вы все рассчитали.
— Я преподавала математику. У меня профессиональная деформация.
Он постоял, глядя на пустой угол тамбура, где раньше ночевал самокат.
— Я думал, вы просто меня ненавидите.
— Глупости. Ненависть требует много энергии. У меня столько нет.
Тут из лифта вышла Аня. В руках у нее была коробка с чашками, щеки раскраснелись от мороза.
— Ой, а вы тут?
Денис сразу выпрямился.
— Я сумку Инессе Львовне донес.
— Подвиг, — сказала Аня.
— Пустота тоже вес имеет, — повторил он, явно довольный найденной фразой.
Аня посмотрела на меня.
— Это ваше влияние?
— Нет, дорогая. Это он сам портится в хорошую сторону.
Они засмеялись оба. Я вошла к себе и закрыла дверь.
После елки Денис еще пару раз забывал выключить музыку вовремя, правда, теперь сам спохватывался и убавлял. Один раз снова оставил самокат в тамбуре, но через пять минут вернулся и убрал, даже не дожидаясь моего появления. Аня не превратилась в сияющую героиню женского романа. Она так же приходила уставшая.
Зато они начали пить чай.
Сначала у Ани, потому что она отдавала Денису контейнер после пирожков. Потом у Дениса, потому что он помог прикрутить полочку и надо было проверить, ровно ли висит. Потом уже, кажется, просто так. Я не следила за расписанием, но в нашем доме спокойный гул голосов и редкие смешки иногда слышны лучше телевизора.
Однажды Аня зашла ко мне вечером.
— Инесса Львовна, у вас случайно нет нитки белой? Пуговица оторвалась.
— Есть.
Она прошла на кухню, села на табурет, взяла катушку. Я налила ей чай. Очень хотелось спросить про Дениса, но я промолчала.
Аня сама сказала:
— Он другой стал.
— Кто?
Она посмотрела на меня с укором.
— Инесса Львовна.
— Ладно, не буду притворяться дурочкой. В моем возрасте это уже не кокетство, а тревожный симптом.
Аня улыбнулась, но глаза у нее были серьезные.
— Я сначала думала, он просто перед соседями старается. А потом… не знаю. Он слушает. Правда слушает. Я говорю, что мне после смены тяжело разговаривать, и он не обижается. Просто пишет: "Отдыхай". Мне непривычно.
— После плохого к спокойному тоже надо привыкать.
Она опустила глаза на пуговицу.
— Я боюсь. Вдруг это ненадолго.
— Может быть, ненадолго, — сказала я.
Она подняла голову.
— Вы утешили.
— Я не утешитель, я реалист. Может быть, ненадолго. Но сегодня он старается. Это тоже не пустяк.
Аня долго молчала, пришивая пуговицу мелкими аккуратными стежками.
— Вы его правда не из-за меня назначили?
— Из-за самоката, — честно сказала я. — Из-за шума. Из-за моей бессонницы. Из-за того, что я чуть не упала с пакетом из-под рыбы. Романтики в начале было мало.
Она рассмеялась.
В марте он и Аня вместе несли из магазина большой пакет с землей для цветов. Аня купила рассаду, Денис ворчал, что земля тяжелее плитки, но нес. На площадке пакет порвался, темная влажная земля высыпалась прямо у лифта.
Они замерли. Потом Аня сказала:
— Вот теперь Инесса Львовна нас выселит.
Я открыла дверь.
— Не выселю. Но веник выдам.
Денис поднял руки.
— Виноват. Уберу.
— Оба уберете, — сказала я. — Семейная тренировка.
Они переглянулись. Аня покраснела, Денис уставился в землю.
— Инесса Львовна, — пробормотал он, — вы опасный человек.
— Поздно заметили.