— Ира, у тебя есть красная ручка? — крикнула Лиза из кухни таким тоном, будто красная ручка в доме обязана лежать на видном месте, желательно рядом с хлебницей.
Я стояла у плиты и переворачивала сырники. Масло шипело, вытяжка гудела, за окном мокрый апрель терся ветками о стекло. Было воскресенье, около половины десятого. После ночевки детей дом еще не проснулся, только из ванной доносилось Сергеево невнятное пение. Картина почти семейная, если не присматриваться.
— В верхнем ящике посмотри, где батарейки и чеки, — ответила я.
— Тут только синяя.
— Тогда в пенале у Маши спроси.
— Маша не дает, говорит, это ее счастливая.
Я усмехнулась. В 11 лет счастливая ручка — это серьезно. В сорок один тоже хочется иметь какую-нибудь счастливую ручку, которой можно переписать пару страниц своей жизни. Но где ее взять, в каком ящике искать — никто не объясняет.
Лиза была старшей дочерью Сергея. Ей уже 15. Маша младшая, 11 лет, с косичками, вечным насморком и привычкой оставлять носки в самых неожиданных местах. Когда я только вышла за Сергея, девочкам было семь и три. Лиза молчала, как маленькая пенсионерка на собрании ЖЭКа, а Маша ревела, если я брала ее куртку повесить на крючок.
Я тогда очень старалась.
Не потому что была святой. Святой я не была никогда, даже в детстве, когда бабушка заставляла меня ходить в хор. Я старалась потому, что понимала: дети не виноваты, что взрослые не смогли жить вместе. И еще потому, что очень любила Сергея. Так любила, что готова была проглотить почти все неловкое вокруг его прошлого, даже фразу «у папы теперь новая тетя», которую Маша однажды сказала в раздевалке детского сада.
Новая тетя. Спасибо, ребенок, за точность.
Потом как-то прижилось. Девочки приезжали через выходные, иногда на каникулы. Я вкладывалась в их выходные по-настоящему. Поэтому в холодильнике появлялись дорогие йогурты, Машин кашель лечился ночами, Лиза однажды училась у меня жарить блины. Даже их ссоры с моим Антоном я принимала как часть общей жизни. На дни рождения дарила не что попало, а выспрашивала заранее: какие кроссовки, какой рюкзак, какая книга.
Сергей говорил:
— Ты у меня золото.
А я отмахивалась:
— Не начинай. Золото у нас в ломбарде принимают, а я пока дома пригожусь.
Смеялась, конечно. Но иногда, когда девочки уезжали к матери, я садилась на кухне и смотрела на крошки под столом, на две лишние чашки в раковине, на резинку для волос возле сахарницы. И во мне поднималось что-то нехорошее, стыдное.
Будто я устала быть хорошей.
От этой мысли становилось противно. Ну как можно ревновать к детям? Они же дети. Именно так Сергей и говорил, когда Лиза грубила, когда Маша лезла в нашу спальню без стука, когда бывшая жена звонила в девять вечера и просила срочно привезти лекарства, потому что «девочки скучают по папе».
— Ир, ну они же дети.
Этой фразой можно было накрыть что угодно, как клеенкой старый стол. И царапин не видно.
В то воскресенье Лиза правила сочинение, которое принесла из школы на доработку. Им задали тему «Дом, в котором мне хорошо». Хорошая тема, добрая. Учительницы такие любят: чтобы дети про занавески, пироги и котов. У нас кота не было, только Сергей, который по утрам ходил по квартире в одном носке и искал второй так, будто потерял смысл жизни.
Я поставила на стол тарелку с сырниками.
— Ешьте горячими. Потом будут резиновые.
Маша тут же схватила самый зажаристый.
— Ира, а можно со сгущенкой?
— Можно, если совесть позволит.
— У меня позволит, — честно сказала Маша.
Лиза сидела над тетрадью, подперев щеку рукой. Волосы у нее падали на лицо, на ногтях облупился голубой лак. Подростки умеют выглядеть так, будто весь мир им должен, а они еще думают, принимать ли долг частями.
— Лиз, ешь, остынет.
— Сейчас.
Она что-то быстро писала, потом зачеркнула, вздохнула, полезла за телефоном. Я машинально глянула на тетрадь. Не нарочно, честное слово. Лист лежал открытый, крупный почерк, а у меня глаза с детства цепляются за буквы. Бухгалтерская болезнь: видишь цифру или слово — уже читаешь.
«Дом, в котором мне хорошо, стоит на улице с большими тополями. Там маленькая кухня, зато папа говорит, что в маленьких кухнях самые вкусные пироги. В этом доме живет папа, его жена Ирина и иногда мы с Машей. Когда папа с мамой расходились, папа сказал, что этот дом будет наш, потому что он строил его для нас. Я тогда была маленькая и верила, что дом может ждать людей, как собака у двери…»
Я остановилась.
Сырник на сковородке подгорел. Запах пошел горький, черный, такой, от которого сразу хочется открыть форточку и сделать вид, что ничего страшного. Только форточкой это уже не выветривалось.
— Ир, у тебя горит, — сказала Маша с набитым ртом.
— Вижу.
Я выключила плиту. Руки стали какие-то чужие. Лопатка стукнула о край сковородки, и этот звук показался слишком громким.
Лиза подняла голову.
— Что?
— Ничего, — сказала я. — Просто масло перегрелось.
Вот так и говорят женщины, когда внутри у них уже треснуло что-то важное. Хватаются за мелкую домашнюю деталь и держатся за нее, пока не станет можно дышать.
Сергей вышел из ванной, пахнущий пеной для бритья, в чистой футболке, с мокрыми волосами. Увидел меня и сразу насторожился. Мужчины иногда бывают удивительно чувствительными, когда опасность уже стоит перед ними с лопаткой в руке.
— Что случилось?
— Потом.
— Ир?
— Потом, Сереж.
Лиза смотрела то на меня, то на него. И вдруг закрыла тетрадь ладонью. Поздно. Слова уже лежали у меня под кожей, как заноза.
После завтрака девочки ушли в комнату. Ту самую комнату, которую мы называли гостевой. Хотя гостевая комната обычно не пахнет детским шампунем и не хранит годами чужое детство — от рисунков до мягкого зайца без глаза. Я раньше думала: хорошо, что им у нас не чуждо.
А оказалось — может, они и не считали себя гостями.
Сергей мыл посуду. Вернее, делал вид, что моет: водил губкой по одной тарелке уже третью минуту. Я сидела за столом, передо мной остывал чай. На клеенке осталась капля сгущенки, похожая на маленькое белое пятно. Хотелось стереть, но я не могла пошевелиться.
— Ты обещал им дом? — спросила я.
Он замер.
«Замер» иногда честнее любого признания.
— Что?
— Не надо делать лицо, будто я спросила про НЛО. Лиза написала в сочинении. Ты обещал им этот дом, когда вы с Олей расходились?
Сергей положил тарелку в сушилку так осторожно, будто она была фарфоровая, хотя обычная, из «Ленты», со сколом по краю.
— Ир, ну это было давно.
— Давно — это когда?
— Когда мы с Олей расходились. Девочки плакали. Лиза вообще не разговаривала. Я сказал… ну, сказал, что дом все равно их. Что они всегда смогут сюда приезжать.
— Сергей, она написала: «будет наш». Не «сможем приезжать». Не «папа нас ждет». А «дом будет наш».
Он потер лицо руками.
— Ребенок мог не так понять.
— Ребенок понял так, как ты сказал.
Он сел напротив. На его виске блестела капля воды, не то после душа, не то от нервов.
— Я не думал, что она это запомнит.
Я даже усмехнулась. Криво, некрасиво.
— Вот это удобно. Пообещал — и надеешься, что дети забудут. А жена новая пусть печет сырники в обещанном доме.
— Не начинай.
— А я, по-твоему, что делаю? Заканчиваю?
Он помолчал. За стеной Маша включила какой-то мультик на телефоне, звук был тихий, писклявый. Лиза что-то ей сказала, Маша огрызнулась. Обычное воскресенье. Только у меня под ногами будто пол стал чужой.
Этот дом мы достраивали уже вместе. Участок достался Сереже от родителей. Коробку и крышу он успел поднять еще в первом браке, а после развода осталась недостроенная коробка с долгами и заросшим участком. Когда мы познакомились, жить там было невозможно. Я вкладывала свои деньги в каждую часть этого дома, включая эти дурацкие итальянские обои, которые потом отклеились возле батареи. Я выбирала плитку, ругалась с рабочими, ночами считала, как прожить до зарплаты.
И все эти годы думала, что мы строим нашу жизнь.
— Почему ты мне не сказал? — спросила я уже тише.
Сергей опустил глаза.
— Боялся.
— Чего?
— Что ты скажешь, что не хочешь жить в доме, где все связано с ними.
— А ты решил, что лучше я буду жить и не знать?
Он не ответил.
— Я не против девочек, — сказала я. — Слышишь? Не против. Я их люблю, как умею. Не как мать, наверное. Но люблю. Я против того, что ты сделал из меня человека, который случайно занял чужое место.
— Ты ничего не заняла.
— А Лиза думает иначе.
Он посмотрел в сторону комнаты.
— Я поговорю с ней.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты сейчас пойдешь и скажешь: «Лиза, ты не так поняла». И она опять останется виноватой за то, что взрослые напутали. Не надо.
Сергей впервые за утро разозлился.
— А что ты предлагаешь? Переписать дом на них? Развестись? Устроить суд?
— Я предлагаю тебе один раз сказать правду. Всем. Не мне на кухне шепотом, а всем.
Девочки уезжали вечером. Лиза почти не разговаривала. Перед уходом она вернулась на кухню за тетрадью, которую забыла на подоконнике.
— Лиза, — позвала я.
Она остановилась.
— Я прочитала случайно. Прости.
Щеки у нее вспыхнули.
— Я не хотела… Там просто задание было.
— Я знаю.
Она теребила рукав куртки. Уже высокая, почти взрослая, а глаза в этот момент совсем детские.
— Папа правда говорил, что это наш дом, — сказала она быстро. — Я не придумала.
— Я верю.
Она посмотрела на меня с таким удивлением, что мне стало стыдно за всех взрослых сразу.
— Правда?
— Правда.
Лиза сглотнула.
— Мама говорит, что не надо об этом вспоминать. Что у папы теперь своя семья. А я все равно помню. Это глупо, да?
Я хотела сказать: нет, не глупо. Хотела обнять ее. Хотела пожаловаться ей же, ребенку, что мне тоже больно. Но взрослые иногда должны прикусить язык, хотя он у них и не железный.
— Не глупо, — сказала я. — Просто с этим должны разбираться взрослые.
— А вы теперь будете ругаться?
— Уже ругаемся, — честно сказала я. — Но не из-за тебя.
Она кивнула, сунула тетрадь в рюкзак и ушла. В прихожей Маша громко требовала свой шарф, Сергей искал ключи, Оля ждала у калитки в машине. Обычная суета разведенной семьи, где все делают вид, что привыкли.
Через неделю мы собрались у нас за тем же кухонным столом. Я настояла. Сергей мялся, Оля приехала напряженная, в строгом пальто, с видом взрослой женщины, которая заранее приготовилась держать оборону. Девочки сидели рядом, Маша болтала ногами, Лиза смотрела в чашку.
Разговор был неловкий. Местами некрасивый. Оля сказала:
— Я не просила у вас ничего.
Я ответила:
— А я не знала, что что-то обещано.
Сергей долго молчал, потом наконец сказал то, что должен был сказать много лет назад:
— Этот дом оформлен не как детское наследство и не как компенсация за развод. Я не имею права говорить за Ирину, за Олю и за ваше будущее так, будто все уже решено.
После этих слов за столом никто сразу не нашел, куда деть руки и глаза. Лиза плакала без сцены; Машин испуг, Олино молчание у окна и мои дрожащие пальцы смешались в одну неловкую паузу.
Дом никто никому не переписал. Мы не обнялись все вместе, как в рекламе майонеза. Но Сергей при девочках сказал, что этот дом не был и не будет разменной монетой, а их место в его жизни не зависит от стен. Сказал, что они всегда могут приезжать, но он больше не будет кормить их обещаниями вместо честности.
Лиза слушала молча. Потом спросила:
— Значит, папа нас обманул?
Сергей побледнел.
— Да, — сказала я раньше, чем он успел спрятаться за мягкие слова. — Но он может перестать обманывать сейчас.
Оля посмотрела на меня. Впервые без колючек.
После этого многое стало тяжелее. Зато понятнее. Девочки продолжали приезжать, но я перестала изображать вечную добрую фею с половником. Если уставала, говорила: «Сегодня ужин простой, макароны и котлеты из морозилки». Если Лиза грубила, я не глотала, а спокойно отвечала: «Со мной так не надо». Если Сергей пытался спрятаться за «они же дети», я смотрела на него, и он замолкал.
Как ни странно, хуже не стало.
Лиза однажды сама предложила помочь с пирогом. Стояла рядом, резала яблоки неровными ломтями и вдруг сказала:
— Я сочинение переписала.
— Про дом?
— Угу. Учительница сказала, первое было грустное.
— А второе?
— Второе нормальное. Я написала про кухню и тополя. И про то, что у Маши носки всегда лежат не там.
Я отвернулась к духовке, будто проверяла температуру. На самом деле просто не хотела, чтобы она видела мои глаза.
— Сильно написала, — сказала я. — Только учительница, наверное, покривилась.
Лиза фыркнула. Первый раз за долгое время по-настоящему.
Дом остался тем же. Маленькая кухня, тополя за окном, обои возле батареи опять отходят. По воскресеньям стол все так же быстро покрывался обычным беспорядком, со сгущенкой на клеенке и крошками возле чашек; иногда Машины носки неизвестно почему лежали под стулом.
Только теперь эти крошки и чашки уже не казались уликами в чужом споре. Они были обычным беспорядком большой, неудобной семьи, где каждый наконец знает, на что может рассчитывать.