Глава 15
В четверг утром Андрей Сергеевич проснулся рано, как просыпался всегда, но что-то было не так. Он лежал в постели, глядя в потолок, и чувствовал, что привычный механизм, запускавший его день — подъём, душ, кофе, сводка новостей, — дал сбой. Шестерёнки крутились вхолостую, не цепляя друг друга. Он сел, опустил ноги на холодный паркет и долго сидел так, сгорбившись, глядя в одну точку перед собой.
Квартира молчала. Раньше по утрам он слышал, как Кира гремит чашкой на кухне или шумит вода в душе. Теперь тишина была абсолютной, как в склепе.
Он заставил себя встать, прошёл на кухню, сварил кофе. Сел за стол, открыл планшет. В почте его ждало письмо из аппарата министра — короткое, в три строки, без обращения. Проект «Цифровая деревня» переходил под кураторство другого заместителя. Ему предлагалось сосредоточиться на «текущей административной работе». Это был не приказ, не выговор, не увольнение — это было нечто худшее. Его списывали. Медленно, без шума, но неотвратимо.
Он перечитал письмо дважды, потом отложил планшет. Руки не дрожали — профессиональная привычка. Но внутри, где-то в грудной клетке, разрасталась пустота. Та самая пустота, которую он последние недели заливал виски и заваливал работой. Теперь работы не стало. И виски не помогло бы.
Андрей Сергеевич подошёл к окну. За стеклом занимался серый петербургский рассвет. Крестовский проспект был пуст, только дворник в оранжевой жилетке скрёб тротуар. Он смотрел на него и думал о том, что человек — странное существо. Всю жизнь он строил карьеру, дом, семью — и всё это рухнуло за какие-то два месяца. Два месяца назад у него была жена, репутация, будущее. Теперь не было ничего. Жена ушла к стартаперу. Репутация трещала по швам после ответной статьи Волкова. Будущее съёжилось до размеров уведомления о переводе на «текущую административную работу».
Он вернулся в спальню и достал из шкафа небольшой сейф, вмонтированный в стену. Открыл его. Внутри лежали документы, пачки наличных, старая отцовская «беретта» — подарок на тридцатилетие, о котором Кира никогда не знала. Он взял пистолет в руки. Металл был холодным и тяжёлым, как сама смерть. Патроны хранились отдельно, в заводской коробке.
Он сел на край кровати и долго смотрел на оружие. Потом аккуратно зарядил обойму. В голове не было ни страха, ни отчаяния — только холодная, ясная решимость. Он проиграл. Проиграл женщине, проиграл конкуренту, проиграл системе, которой служил. Но он мог выйти из игры так, как считал нужным. На своих условиях.
Он оделся — тщательно, как одевался всегда: костюм, белая рубашка, галстук. Вызвал такси до Репино. Загородный дом, купленный когда-то для летнего отдыха, стоял пустым и холодным. Там никто не помешает. Там он сможет сделать то, что задумал.
Перед выходом он сел за стол и написал два письма. Первое — короткое, на бумаге, адресованное «Кому следует»: «В моей смерти прошу винить жену, Киру Аркадьевну Вольскую, её любовника Дмитрия Андреевича Волкова и их сообщника Глеба Николаевича Лугового, чьи действия довели меня до отчаяния. Прощайте». Второе — в телефоне, в зашифрованном файле, адвокату: «Завещание не менять. Имущество — в благотворительный фонд. Квартиру — государству. Кире — ничего».
Он положил бумажное письмо на видное место — на кухонный стол, придавив его чашкой. Телефон убрал в карман. Вышел из квартиры, закрыл дверь на ключ.
В Репино он приехал около десяти утра. Дом встретил его холодом и запахом пыли. Он включил отопление, но не стал ждать, пока прогреется. Прошёл в гостиную, сел в кресло у камина — того самого, у которого они с Кирой когда-то сидели вдвоём, — и вынул пистолет.
За окнами шумел ветер с залива. Где-то далеко кричали чайки. Андрей Сергеевич сидел и смотрел на тёмный зев камина. Он не думал о Боге — он никогда не верил. Не думал о родителях — они умерли давно. Не думал о друзьях — их не было. Он думал о том, что всё, что он делал в жизни, он делал ради положения. И вот положение исчезло. А больше ничего не было.
Он поднёс пистолет к виску. Рука не дрожала. Он задержал дыхание.
Выстрел разнёсся по пустому дому, вспугнув птиц за окном, и эхо его долго гуляло по комнатам, пока не стихло, поглощённое тишиной.
Кира узнала о случившемся в полдень. Она сидела в своей съёмной квартире на Васильевском, разбирала документы по пермскому проекту, когда позвонил Гольдин. Голос адвоката был сух и осторожен, как у врача, сообщающего диагноз.
— Кира Аркадьевна. У меня плохие новости. Андрей Сергеевич мёртв. Его нашли два часа назад в загородном доме в Репино. Предварительно — самоубийство.
Кира замерла. Трубка в её руке стала чужой, неудобной.
— Как? — спросила она, хотя понимала, что вопрос глуп.
— Огнестрельное ранение. Полиция работает на месте. Там нашли письмо. — Гольдин помолчал. — В письме он обвиняет вас, Волкова и Лугового в своей смерти.
— Что? — Кира почувствовала, как пол уходит из-под ног. — Какое письмо?
— Предсмертная записка. Я пока не видел текста, но мне сообщили. Вас могут вызвать на допрос. Будьте готовы.
Она положила трубку и несколько минут сидела неподвижно. В голове звенела пустота. Андрей мёртв. Человек, с которым она прожила семь лет, который ещё вчера был её врагом, а когда-то — мужем, застрелился. И в своей смерти обвинил её.
Она подошла к окну. Двор-колодец был всё тем же — серым, мокрым, равнодушным. Жизнь продолжалась. А где-то в Репино сейчас выносили тело человека, который не смог пережить собственного краха.
Кира набрала Волкова. Он ответил сразу.
— Ты слышал?
— Только что. Мне позвонил Сергей Викторович. — Голос его был напряжён, но спокоен. — Ты как?
— Не знаю. Я… — она запнулась. — Я не любила его, Дима. Уже давно. Но я не хотела такого.
— Никто не хотел. Но он сделал выбор. Сам. Ты не виновата.
— В письме он обвинил нас.
— Это не юридический документ. Это крик отчаяния. Не бери в голову.
— А если начнётся следствие? Если нас вызовут?
— Мы готовы. — Волков помолчал. — Я вылетаю в Петербург. Будь дома. Никуда не выходи. Я скоро.
Кира положила трубку и опустилась на стул. Её знобило — не от холода, а от того особого, внутреннего озноба, который приходит вместе с осознанием необратимости. Андрея больше нет. И никогда не будет. А она, Кира, теперь — вдова. И одновременно — обвиняемая. В чём? В том, что хотела жить? В том, что полюбила другого?
Она закрыла лицо руками и заплакала — впервые за всё это время. Слёзы были не об Андрее. Слёзы были о той девочке, которая семь лет назад вышла замуж за человека, которого не знала, и потратила годы, пытаясь стать кем-то, кем не была. И вот теперь эта девочка сидела в чужой квартире, в чужом городе, и не знала, что делать дальше.
Глеб узнал новость от Волкова. Он был на стройке, когда зазвонил телефон. Выслушал молча, прислонившись плечом к металлической ферме. Рабочие вокруг продолжали монтировать кровлю, не подозревая, что где-то за две тысячи километров умер человек, о существовании которого они даже не знали.
— Ты как? — спросил Волков.
— Не знаю, — честно ответил Глеб. — Это… неожиданно.
— Мягко сказано. Слушай внимательно. В предсмертной записке он упоминает тебя. Всех нас троих. Следствие будет. Вероятно, допросы. Говори только правду, но коротко. Да, знал Вольского. Нет, никогда не встречался. Всё. Адвокат тебя проинструктирует.
— Я понял.
— И ещё. Никаких комментариев прессе. Вообще никаких. Я вылетаю в Питер. Держи связь.
Глеб положил трубку и оглядел стройку. Солнце стояло высоко, пахло сваркой и мокрой землёй. Всё было как обычно — и одновременно всё изменилось. Человек, который пытался уничтожить его дело, мёртв. Но облегчения не было. Была только горечь — и смутное, тревожное предчувствие, что самое трудное ещё впереди.
Волков прилетел в Петербург вечером. Кира встретила его на пороге — бледная, с опухшими от слёз глазами, но спокойная. Он обнял её, и она прижалась к нему всем телом, не говоря ни слова. Они стояли так долго — двое людей, которых смерть врага связала ещё крепче, чем любовь.
— Я говорил с Гольдиным, — сказал Волков, когда они сели на кухне. — Письмо — это плохо, но не фатально. Следствию придётся проверить наши алиби. У тебя — соседи, у меня — совет директоров в Москве, у Глеба — Зоя, рабочие, куча народу. Мы все были далеко от Репино. Это доказуемо.
— А если пресса раздует? — спросила Кира. — Ты же знаешь, как это работает. «Вдова и её любовник довели чиновника до самоубийства». Это будет везде.
— Будет, — согласился Волков. — Но это переживётся. Мы пережили налоговую, пережили суд, переживём и это. Главное — держаться вместе.
— А Глеб? — Кира подняла на него глаза. — Он в Перми. Один.
— Я звонил ему. Он держится. К нему приехала Катя.
Кира удивлённо подняла брови.
— Катя Щербатова?
— Да. Примчалась, как только узнала. Луговой не просил — она сама. Говорит, будет рядом, пока всё не уляжется.
Кира отвела глаза. Что-то кольнуло её в самое сердце — но она быстро подавила это чувство. Глеб заслуживал поддержки. И если Катя могла ему её дать — что ж, это было правильно. Так было надо.
Ночью они лежали в постели, не в силах уснуть. За окнами шумел апрельский дождь. Кира смотрела в потолок и думала о том, что завтра её вызовут на допрос. Что завтра её имя будет в новостях. Что завтра начнётся новая глава её жизни — ещё более трудная, чем предыдущая.
Но рядом дышал человек, который не отступил ни на шаг. И это давало ей силы.
Наутро, как и ожидалось, её вызвали в Следственный комитет. Допрос длился три часа. Следователь — немолодой, усталый человек с глазами, видевшими всё, — задавал вопросы спокойно, без нажима. Когда она познакомилась с Волковым? Когда ушла от мужа? Угрожал ли ей Вольский? Знал ли он о Луговом? Почему, по её мнению, он решился на самоубийство?
Кира отвечала ровно, глядя в глаза. Она не юлила, не скрывала правды — но и не каялась. Она просто рассказывала, как всё было. Следователь слушал, записывал, кивал.
В конце он сказал:
— Предсмертная записка, конечно, неприятный документ. Но сама по себе она не является основанием для обвинения. Если ваши алиби подтвердятся — а они, судя по всему, подтвердятся, — дело закроют. Но осадочек, как говорится, останется. Будьте готовы к общественному резонансу.
— Я готова, — сказала Кира.
Она вышла из кабинета с прямой спиной. Волков ждал её в коридоре. Он встал, шагнул навстречу.
— Ну что?
— Отпустили. Пока.
Они вышли на улицу. Солнце слепило глаза. Апрельский ветер нёс с залива запах соли и надежды — или то, что от неё осталось. Кира взяла Волкова за руку, и они пошли по Литейному, не оглядываясь на серое здание, в котором осталась часть её прошлого.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую