Глава 16
Смерть Андрея Сергеевича Вольского всколыхнула столичное общество, как камень, брошенный в стоячий пруд. Круги расходились широко — от правительственных коридоров до светских гостиных, от новостных лент до анонимных телеграм-каналов. Имя покойного, ещё вчера известное лишь узкому кругу чиновников и деловых людей, теперь склонялось на все лады: с сочувствием, с любопытством, со злорадством. Но чаще всего — с тем особым, смакующим интересом, какой вызывает скандал, замешанный на сексе, деньгах и смерти.
Первые дни после выстрела в Репино были самыми тяжёлыми. Заголовки кричали: «Высокопоставленный чиновник покончил с собой из-за измены жены», «Любовный треугольник в верхах: подробности трагедии», «Вдова и её любовник: что скрывает следствие?». Пресса, ещё недавно травившая Волкова, теперь переключилась на Киру. Её фотографии — с благотворительных приёмов, из офиса фонда, с перрона Ленинградского вокзала — мелькали на первых полосах. Кто-то раскопал старые снимки со свадьбы Вольских, и теперь они соседствовали с зернистыми кадрами, где Кира выходила из «Астории» под руку с Волковым. Контраст был разительный, и комментаторы не скупились на эпитеты: «роковая женщина», «разрушительница судеб», «карьерная вдова».
Кира не читала комментариев. Она вообще старалась не открывать новостные сайты. Но реальность пробивалась сквозь защиту: звонками журналистов (номера которых она не знала, но которые каким-то образом узнавали её), письмами от бывших коллег, осторожными вопросами матери. Елена Павловна позвонила на второй день после трагедии и спросила — без упрёка, но с горечью: «Ты знала, что он на это способен?» — «Нет, — ответила Кира. — Я думала, он слишком любит себя, чтобы уйти». Мать помолчала и сказала: «Никто никого не знает до конца. Даже себя». И от этой фразы, простой и страшной, у Киры защемило в груди.
Похороны состоялись через три дня после смерти — скромные, насколько это возможно для человека его положения. Андрей Сергеевич был кремирован, урна захоронена на Смоленском кладбище, рядом с могилами родителей. Кира стояла у ограды в чёрном платье и чёрном платке, который нашла в шкафу новой квартиры — ещё бабушкин, пахнущий нафталином и временем. Волков остался в машине, за воротами кладбища: они оба понимали, что его появление у могилы будет воспринято как оскорбление. Глеб в Петербург не приехал — побоялся привлекать лишнее внимание.
Народу было немного. Несколько коллег из министерства — с каменными лицами, с траурными лентами на лацканах. Бывший начальник Вольского, высокий седой человек с орденской планкой, сказал короткую речь — казённую, безличную, как отчёт о проделанной работе. Двоюродная сестра Андрея, немолодая женщина из Твери, которую Кира видела второй раз в жизни, плакала в платок и бросала на неё взгляды, полные укора. Больше никого из родных у Вольского не осталось.
Кира стояла, опустив голову, и думала о том, что вот так заканчивается жизнь: урной, казённой речью, горсткой людей, которые через полчаса разойдутся и забудут. Она пыталась вызвать в себе скорбь — настоящую, глубокую, — но вместо неё внутри была только пустота и странная, почти неприличная лёгкость. Семь лет она прожила с этим человеком. Семь лет делила с ним постель, стол, планы на будущее. А теперь он лежал в земле, и единственное, что она могла почувствовать, — облегчение пополам с виной за это облегчение.
После церемонии к ней подошёл следователь — тот самый немолодой, усталый человек, который допрашивал её три дня назад. Он был в штатском, но по глазам, всё видевшим и ничего не выражавшим, Кира узнала его сразу.
— Кира Аркадьевна, — сказал он тихо, отведя её в сторону, — предварительное следствие завершено. Состава преступления в действиях ваших и ваших знакомых не обнаружено. Дело закрыто.
— Спасибо, — сказала она, хотя благодарить было не за что.
— Но я советую вам на время исчезнуть из публичного пространства. Месяц-два. Пока шум не уляжется. Вы женщина умная — сами понимаете.
Кира кивнула. Она понимала.
В тот же вечер она уехала в Выборг. Волков отвёз её на машине и остался на сутки — Елена Павловна настояла. Она встретила их молча, провела в дом, накормила ужином. За столом почти не говорили — только стук ложек о тарелки да треск дров в камине. После ужина Елена Павловна ушла к себе, а Кира и Волков сидели в гостиной, глядя на огонь.
— Ты как? — спросил он.
— Не знаю. — Кира пожала плечами. — Всё как во сне. Я не могу поверить, что его больше нет. Но я не могу и горевать о нём по-настоящему. И это мучает меня больше всего. Какая я женщина, если не могу оплакать собственного мужа?
— Ты — живой человек, — сказал Волков. — Горе — это не то, что положено. Это то, что приходит. Или не приходит. Ты не обязана чувствовать то, чего нет.
— А что есть? — она повернулась к нему. — Что у меня теперь есть, Дима? Мужа нет. Работы — почти нет, сижу на удалёнке, как преступница. Репутация — уничтожена. Деньги — твои. Что у меня есть?
— Я, — ответил он просто. — И Глеб. И мать. И дело, которое мы делаем. В Перми растут теплицы. Там работают люди. Им плевать на светские сплетни. Им важно, чтобы мы не бросили их.
Кира долго смотрела на него, потом кивнула.
— Ты прав. Я не имею права расклеиваться. У меня есть обязательства.
— Дело не в обязательствах, — сказал Волков. — Дело в том, что жизнь продолжается. И мы должны жить. Не назло кому-то, а потому что это единственное, что у нас есть.
На следующий день Волков уехал в Москву — дела не ждали. Кира осталась в Выборге. Она прожила у матери неделю — долгую, тихую, наполненную простыми вещами: прогулками вдоль залива, чтением старых книг, разговорами на кухне. Елена Павловна не расспрашивала, не давала советов — просто была рядом, и этого оказалось достаточно. К концу недели Кира почувствовала, как что-то внутри неё медленно, нехотя начинает заживать.
В Перми тем временем жизнь шла своим чередом. Глеб работал как одержимый — стройка второй очереди теплиц подходила к концу, и нужно было успеть к маю, чтобы высадить рассаду. Зоя ворчала, что он не спит и не ест, но Глеб отмахивался. Работа была единственным, что спасало его от мыслей. От мыслей о Вольском, о его смерти, о том, что он, Глеб, пусть и косвенно, но причастен к этой трагедии. От мыслей о Кире — далёкой, замкнувшейся в своём горе, с которым он не мог помочь. От мыслей о Кате, которая всё ещё была здесь.
Катя Щербатова приехала в Пермь на следующий день после известия о смерти Вольского — сорвалась с места, не предупредив родителей, не взяв ничего, кроме рюкзака с вещами. Она явилась в «Зелёное» на такси, с пылающими щеками и твёрдым намерением быть полезной. Глеб, увидев её на пороге, сначала опешил, потом разозлился, потом махнул рукой.
— Зачем ты приехала? — спросил он.
— Чтобы помочь, — ответила она. — Ты один, у тебя стройка, тебе нужны руки.
— У меня есть руки.
— Значит, будут ещё одни.
Она осталась. Поселилась в гостевой комнате, которую Глеб когда-то обустроил на случай приезда инвесторов — маленькой, но чистой, с окнами на лес. По утрам она вставала в шесть вместе со всеми, надевала рабочие штаны и куртку, шла в теплицы и делала то, что скажет Зоя. Пересаживала рассаду, чистила лотки, подписывала бирки. Руки её, привыкшие к клавиатуре и сенсорным экранам, покрылись мозолями, но она не жаловалась. Напротив — вечерами, сидя на крыльце и глядя на закат, она чувствовала себя так, как никогда не чувствовала в Москве. Усталой, грязной, но — живой.
Глеб наблюдал за ней с удивлением. Он помнил Катю другой — фарфоровой, светской, с глазами, полными восторга перед Волковым. Теперь перед ним была другая женщина: молчаливая, сосредоточенная, умеющая слушать. Они почти не говорили о том, что случилось в Петербурге, — только о текущих делах, о теплицах, об алгоритмах. Но в этом молчании было больше понимания, чем в иных разговорах.
Однажды вечером, когда Зоя ушла домой, а рабочие разъехались, они сидели вдвоём в серверной. Глеб показывал Кате код — просто так, чтобы занять руки и не смотреть на неё. Она слушала, кивала, задавала вопросы. Потом вдруг сказала:
— Я рада, что приехала.
— Я тоже, — неожиданно для себя ответил Глеб.
— Я боялась, что ты меня прогонишь.
— Думал об этом. Но потом решил, что ты сама уедешь, когда надоест.
— Мне не надоело.
Глеб повернулся к ней. В свете монитора её лицо казалось прозрачным, почти неземным. Но глаза смотрели твёрдо — без прежнего восторга, но и без страха.
— Знаешь, — сказал он медленно, — я долго думал, что люблю Киру. Может быть, до сих пор так думаю. Но это… бесплодно. Как дерево, которое не плодоносит. А ты — ты здесь. Ты приехала. Ты работаешь. Ты живая.
— Я знаю, — тихо ответила Катя. — И я не прошу тебя любить меня. Просто позволь мне быть рядом. Пока сама не решу уехать.
Глеб ничего не ответил. Он взял её руку — мозолистую, с обломанными ногтями, уже не похожую на руку московской барышни, — и поднёс к губам. Катя замерла. По её щеке скатилась слеза — одна-единственная, — но она не отвела глаз.
В Москве Софья Ильинична, узнав, что дочь живёт в Перми у стартапера, сначала хотела немедленно вылететь и вернуть её домой. Но потом, поговорив с мужем, решила подождать. Григорий Борисович, человек рассудительный, заметил, что Катя звонит каждый день и голос у неё спокойный, какого раньше не было. «Пусть побудет, — сказал он. — Это лучше, чем сидеть в Москве и сохнуть по Волкову». Софья Ильинична согласилась — скрепя сердце, но согласилась.
Кира вернулась в Петербург через десять дней после похорон. Город встретил её привычной серостью и ветром с залива, но теперь эта серость не давила, а обволакивала. Она зашла в свою квартиру, открыла окна, впустила апрельский воздух. Потом села за стол и открыла почту. Среди десятков писем было одно от Штерн: «Кира, мои соболезнования. Жду вас в офисе, когда будете готовы. Проект в Перми требует вашего участия». И ещё одно — от Глеба: «У нас всё нормально. Стройка идёт. Катя у меня. Работает. Приезжайте, когда сможете. Вы нужны здесь».
Кира перечитала последнее предложение дважды. «Вы нужны здесь». Она нужна. Не Волкову — Волков и так был с ней. Не Глебу — Глеб, кажется, начинал свою историю. Она была нужна делу. Тому самому делу, которое началось с поездки в Пермь, с листа базилика, растёртого между пальцев, с фиолетового света светодиодов над ровными рядами зелени.
Она набрала Глеба.
— Я приеду. Через неделю. Как у вас погода?
— Весна, — ответил он. — Грязно, но тепло.
— Это хорошо. Грязь — это жизнь.
— Ага. Жизнь, — в его голосе послышалась улыбка. — Ждём.
Кира положила трубку и долго смотрела в окно. Там, в сером небе над Петербургом, разрывались тучи, и в просветах проглядывало солнце.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую